Книга Из столицы в село: я (не) та, кто тебе нужен, страница 60 – Даша Сенклер

Он закрыл глаза, и по его щеке скатилась одинокая слеза, оставляя след на все еще грязной коже.

Я смотрела на него и чувствовала, как во мне закипает странная, холодная ярость. Не на него — на несправедливость этого мира, который ломает даже самых сильных.

Я отошла к окну и долго стояла там, бесцельно разглядывая пейзаж нашей фермы. Уже и не нашей. А чьей тогда? Злость еще большим потоком начала разливаться по моим венам, заставляя кровь закипать от одного своего присутствия. Я повернулась к Артёму и пристально посмотрела в его глаза. Он не отвел взгляд, не прикрыл веки. Он смотрел на меня как на пустоту. Меня как будто уже и нету. Истаяла вся. Выветрилась. Из его жизни. Из его сердца. Из его памяти…

— Значит, смысла нет? — Тихо спросила я, подходя к кровати. Но с каждым словом, с каждым звуком что я порождала, мой голос все сильнее наливался силой и уверенностью в сказанный вещах. — Значит, ты один здесь страдаешь по «утраченной чистоте»?

Артём не ответил.

— Я люблю тебя, Артём, — продолжала я, и мой голос зазвучал совсем твердо. А он, как будто испугавшись этого моего напора наоборот отвел взгляд в сторону. А потом и вовсе прикрыл веки, чтобы избавиться от назойливого видения в моем лице. Но я не собиралась отступать. — Я люблю тебя! Люблю так, как никого никогда не любила. И если ты считаешь, что «таким, как я», это чувство не знакомо, если ты думаешь, что я — просто товар в красивой обертке, то ты должен узнать обо мне еще одну правду. Последнюю. Раз уж мы решили сжечь всё до основания.

Да, осталось еще кое-что, о чем не знал и не догадывался Артём. Эту тайну я хранила как самое драгоценное в мире сокровище. Нет — как самую страшную угрозу существования моей счастливой жизни. Я не знаю, при каких еще обстоятельствах я решилась бы все рассказать. И мало что в мире смогло бы меня заставить это сделать. Но время пришло. И назад пути не было.

Он медленно открыл глаза и посмотрел на меня. В его взгляде промелькнуло мимолетное любопытство, смешанное с привычной уже брезгливостью.

— Я не просто сбежала от Виктора, — сказала я, сжимая кулаки так, что ногти впились в ладони. — Когда я забеременела от него, он не обрадовался. Для него я была вещью, а вещам не положено иметь наследников. Он заставил меня сделать аборт. Не спрашивал, не уговаривал — просто привез в клинику и запер дверь.

Голос мой на мгновение дрогнул, но я переборола себя. Слова стали даваться с трудом и мне пришлось выталкивать их из себя одно за другим.

— Врачи… они что-то повредили во мне. Сделали всё быстро и грязно. Я больше никогда не смогу иметь детей, Артём. Никогда. Мой смысл жизни — тот самый, женский, о котором мечтает каждая в этой деревне, — выскребли из меня стальным инструментом в стерильной комнате.

Артём замер. Его лицо, и без того бледное, стало землистым. Его исказила судорога боли. И это не была боль от похмелья. Похмелье здесь играло наименьшую роль.

— Думаешь, ты один потерял смысл? — Я шагнула назад, к двери. — Ты можешь построить новую ферму. Можешь найти другую женщину — «чистую», «правильную», которая нарожает тебе сыновей. А я… я каждое утро просыпаюсь с этой пустотой внутри. И всё равно живу. И всё равно пыталась построить что-то с тобой. Потому что верила, что человек — это не его прошлое.