Книга Ягодный возраст, страница 56 – Виктория Вита

— Мария Фёдоровна, вы только посмотрите, как красиво.

— Да, я с вами согласна, здесь просто чудесно, но завтрак через десять минут будет на столе. Вы ещё не одеты. Вадим уже встал и успел оборвать листья с фикуса в зимнем саду.

Очарование утра сразу пропало.

— Как?

— Подтащив скамейку к фикусу, он достал до листьев бедного растения.

— Как он попал в зимний сад?

— Он говорит, что путешествовал.

— А зачем ему были листья?

— Говорит, цветы для мамочки. – Курочка, не выдержав, рассмеялась так заразительно и по-девичьи звонко, что я, не удержавшись, улыбнулась.

— Надеюсь, в этом доме нет зоопарка, иначе он завтра заберётся туда и пострижёт льва, выкрасит зелёной краской тигра, выщиплет хвост у павлина, а у слона отломает бивни.

— Нет, здесь нет зверинца, и теперь, я в этом уверена, не будет, – не сумев сдержать вздоха облегчения, произнесла Мария Фёдоровна.

Скрывшись в ванной комнате, я стремительно привела себя в порядок, воспользовавшись душем. Уложив волосы и надев брючный костюм, помчалась в комнату для завтрака. Я успела вовремя: Вадим при помощи фикусного листа пытался накормить кашей несчастного и заметно сдавшего за последнее время Ивана.

Увидев меня, ребёнок тут же бросил испачканный кашей лист гувернёру на брюки и, схватив в одну руку ложку, а в другую бутерброд с сыром, стал быстро уплетать завтрак, с умилением кося глазками в мою сторону. Возле моей тарелки лежала целая охапка этих треклятых листьев. Я чмокнула его в макушку и, сев за стол, решила провести воспитательную беседу, но Вадимушка так активно давился ненавистной кашей, что первые же слова застряли у меня в горле.

— Детуня, я люблю тебя, и эти листочки очень красивые, но давай постараемся больше никого не огорчать, – и я глазами показала на глубоко расстроенного Ивана, размазывающего салфеткой кашу по своим светлым брюкам.

Вадим, перепачканный всё той же кашей и маслом от бутерброда, бросил ложку в тарелку, вызвав значительный фонтан брызг, разлетевшийся во все стороны, от которых я успела профессионально увернуться, а увлечённый брюками Иван, естественно, нет. Теперь гувернёр представлял собой ещё более душераздирающую картину. Каша была в его волосах, на лице и светлой рубашке. Вадим, подбежав к Ивану, обнял его и, целуя, прощебетал: «Давай помилимся, давай длужить». Когда в комнату вошла Курочка, Иван с выражением лица жертвенного ягнёнка, окончательно покорившегося судьбе, представлял собой «кашу с маслом». Картина была жуткая и комичная.

У Марии Фёдоровны заметно дрогнули губы, но, овладев собой и ситуацией, она холодно произнесла: «Иван Ильич, прошу вас после завтрака зайти ко мне» и, резко развернувшись, вышла из комнаты.

Расставшись с Иваном после завтрака, мы с Вадиком больше его никогда не видели. Он был уволен и, как потом рассказала Курочка, покидая негостеприимный дом, даже отказался получить выходное пособие.

Вадима мы решили оставить дома на попечении охранника Николая Игоревича (синеглазый брюнет с небольшим шрамом на левой щеке и носом в виде сливы – след близкого знакомства с моим сыном во время его переезда от Глаши). Николаю были даны самые жёсткие инструкции: умереть самому, но ребёнок должен быть жив, здоров и весел, а также желательно, чтобы дом не очень пострадал. Охранник был суров и сосредоточен, и по его виду я поняла, что с первой частью задания он справится и с Вадиком ничего не случится, а вот со второй… Но это не моя головная боль, я Георгия предупредила и теперь умываю руки.