Книга Личный паноптикум, страница 95 – Евгения Якушина

— Матерь божья! – ужаснулся Анатолий Витальевич. – А Савушкин?! Старин?! Видел их?

— Не видал…

Чиновник особых поручений отпихнул городового и помчался к архиву. Руднев с Белецким не отставали.

Архив был задымлен. В воздух поднимались тлеющие хлопья пепла. Пока горели лишь документы на столе и подле него, но огонь с опасной быстротой набирал силу, жадно пожираю старую бумагу, и настойчиво крался к бесконечным стеллажам с папками и стоящему у стены возле входа деревянному ящику, доверху забитому характерными желтоватыми картонными коробками.

Старин и Савушкин пытались сбить пламя пиджаками и затаптывали полыхающие и догорающие листы. К ним присоединился Терентьев, а Руднев с Белецким кинулись к смертоносному ящику, намереваясь оттащить его в коридор, но стенки у того еле держались, и от любого усилия опасный груз мог рассыпаться. Бросив ящик, они тоже принялись гасить бумагу.

Совместные усилия позволили локализовать огонь, но пепел по-прежнему летал в воздухе, грозя разнести почти усмиренный пожар.

Когда казалось, что опасность уже миновала, из коридора в распахнутую дверь ворвался коварный порыв сквозняка и метнул мерцающий рыжими всполохами пепел на ящик с патронами. Пересушенный картон занялся сразу. Языки пламени взметнулись так бодро, что пробежать мимо них, чтобы выскочить в спасительный коридор, никто бы не решился.

— Прячьтесь! – проорал Анатолий Витальевич.

И тут его едва не сбил с ног Вениамин Юрьевич, метнувшийся, словно безумный, к готовому в любой момент начать канонаду арсеналу.

— Там мой Кодак! – исступленно взвыл фотограф.

Его бесценный фотоаппарат и кофр лежали на краю ящика.

— Куда?! Ложись!

Надворный советник свирепо выругался и бросился за фотографом. Он схватил Старина за шиворот, толкнул за ближайший стеллаж и повалил на пол.

Белецкий рванул к ящику, держа в руках пиджак и надеясь успеть загасить пламя.

— Стой, Белецкий! – крикнул Руднев как раз в тот момент, когда раздался треск первого взорвавшегося патрона.

Одновременно с тем Дмитрий Николаевич опрокинул набок стол, швырнул за него Савушкина, а сам навалился сверху, вдавливая молодого человека в пол. Белецкий за те же пару секунд успел метнуться за несгораемый шкаф и вжаться в стену, прикрыв руками голову.

В следующий момент началось светопреставление, и сколько оно длилось, никто бы из пятерых не сказал. От треска взрывающихся патронов закладывало уши. Беспрерывно свистели пули, вышибая щепки из дерева, круша оконные стекла и обивая штукатурку со стен и потолка. Пороховой дым смешался с бумажной гарью, так что едва можно было вздохнуть.

Наконец все кончилось. Несколько последних хлопков резанули слух, и воцарилась гробовая тишина, разорванная спустя полминуты потоком отборной брани, которой чиновник особых поручений Терентьев красноречиво и ярко, но абсолютно нелитературно описал свое впечатление от происшедшего.

— Все живы? – гаркнул он, исчерпав запас сомнительной риторики.

В ответ ему раздались кашель, шевеление и хриплые «да», произнесенные, однако, только Белецким и Рудневым.

Белецкий, выбравшись из своего укрытия и убедившись, что Дмитрий Николаевич и Савушкин невредимы, принялся гасить кое-где все еще продолжавшую гореть бумагу.

Руднев поднялся и рывком поставил на ноги Савелия Галактионовича. Однако держался на них младший делопроизводитель неуверенно. Колени у него подкашивались, губы дрожали, бледное, как у покойника, лицо покрывала испарина.