Книга Личный паноптикум, страница 161 – Евгения Якушина

— Тяжело, – согласился Старин. – Рана разошлась, так что мне пришлось разыграть падение с лестницы, чтобы у Филиппа Ивановича, который наверняка бы стал осматривать мою руку, не возникло вопросов о ее состоянии.

— А зачем вы вообще пришли к Рыбинскому? – спросил Руднев.

— Да я и не собирался к нему идти, поскольку ничего не знал о его связи с Правдолюбом. Я действительно хотел обратить внимание Терентьева на совпадение картин в Бахрушинской галерее и Хитровском кабаке, чтобы пустить дознание по новому ложному следу. Все было ровно так, как я рассказывал. Я пришел в морг, там услышал про Рыбинского и примчался, чтобы узнать, что известно ему, а значит, и вам. Понял, что после его свидетельств вы точно связываете смерть Калисто с журналистом, и его поимка – вопрос времени. А когда бы вы его поймали, он бы рассказал, что его приятель-фотограф предложил встретиться с Калисто вместо него, чтобы тот-де лишнего не светился после того, как натравил на строптивую гречанку хитровских упырей.

— Думаю, – снова заговорил Руднев, – что Правдолюб рассказал бы еще и про то, что приятель-фотограф попросил у него фотографии проституток на фоне расписной стены.

— И это тоже… – пожал плечами Старин. – По пьяной лавке дело было. Правдолюб пытался фраппировать меня шлюхами, а я в ответ показал ему свою коллекцию, которую наснимал, пока в Англии учился. Этот дурак аж протрезвел, когда понял, что на фотографиях живые с мертвецами обнимаются.

— Тогда, в Англии, вы и наловчились тела убирать?

— Ну да. Аккуратные руки, грим, парики, выправляющие лица швы, чтобы покойники хорошо на фотографиях смотрелись… С Правдолюбом я, правда, возиться не стал. Дрянь был человек, не заслужил.

— О, Старин! Да вы еще и о моральном облике своих жертв рассуждаете! Как же у вас тогда на Филиппа Ивановича рука поднялась?

— Себя вините, Руднев! Я вас предупредил и дал шанс предотвратить его гибель. Могли бы вовремя догадаться и про картину, и про запасной ход из норы шантажиста. Достаточно было просто как следует проверить соседнюю квартиру… И, между прочим, я-то к Филиппу Ивановичу проявил все возможное с моей стороны сочувствие. Он и не понял, как умер. Удар ножом в сердце куда как гуманнее удушения.

— Врете вы, Старин! Вы закололи Дягелева совсем не из милосердия, а потому, что понимали, что задушить он себя безропотно не позволит, окажет сопротивление и шум поднимет. Вы его боялись. Он и без того практически разоблачил вас, когда про английские традиции вспомнил. А modus operandi ваш ему как никому другому был известен. Он бы все сразу понял, приблизься вы к нему… Кстати, Старин, а как вы усыпляли бдительность у остальных жертв?

— Да уж чего было проще! Агата и блаженный – полоумные. Они что дети были! За доброе слово и пряник всякому бы доверились. Шалава эта, что с извозчиком увязалась, тоже не большого ума была, да и по ремеслу ей к причудам клиентов не привыкать. Мужик, что лед возил – здоровый черт был, еле я его удавил, шея что у быка – так его я пьяным порешил. А певичку балаганную – в сладострастном порыве. Она до последнего от похоти стонала, как кошка мартовская.

— Старин, вы отвратительны!

— Ну уж, извините, что задел вашу душевную тонкость!.. Так что там у вас, Руднев, еще на меня есть из наблюдений и догадок?