Онлайн книга «Личный паноптикум»
|
Дягелев пристальный взгляд выдержал и с расстановкой произнес: — Не давай делу ход, Анатолий Витальевич. То, что документы Евдоким Лаврентьевич крал, узнать после пожара никак невозможно. А гада этого, журналиста, ты все едино теперь поймаешь. — Филипп Иванович, твой Рыбинский закон преступил и уже не первый раз. Ежели ему все с рук сойдет, где гарантия, что он еще каких дел не наворотит? — Я тебе гарантию дам! И обещаю, что за грехи свои Рыбинский в полной мере расплатится. У меня университетский друг в Преображенской больнице[17] работает. Он устроит туда Евдокима Лаврентьевича санитаром. Это не каторга, но, поверь, немногим лучше. — Отчего же ты думаешь, Филипп Иванович, что Рыбинский оттуда не сбежит? — Я с него честное слово возьму. — Видится мне, что цена его честного слова невелика, – покачал головой Терентьев. – Слабовольный он и обиженным себя мнит. Ты вот, Филипп Иванович, за него заступаешься. Жалеешь. И более того, сам Рыбинский считает, что жалости заслуживает. А с чего вдруг? С того, что каторгу прошел и увечье получил? Так ведь каторгу ему назначили не за прокламацию в кармане, а за то, что с бомбистами якшался. И нога у него не в бою ранена и не лиходеем поломана. Ты вот что-то не вспоминаешь, что не только Георгия[18] с Балкан привез, но до сих пор шрапнель под лопаткой носишь… Невеста у Рыбинского погибла? Так и это он сам допустил!.. — Не судите, да не судимы будете, – тихо проговорил Дягелев. Теперь уж надворный советник вскочил и заметался по гостиной. — Хорошо, – заговорил он, останавливаясь перед доктором. – Допустим, прав ты, Филипп Иванович, в своем христианском милосердии. Но меня-то ты на что толкаешь? Признания Рыбинского в официальном протоколе зафиксированы. И коли я бумаги в топку отправлю, то сам преступником стану. — Зачем в топку, Анатолий Витальевич? Под сукно положи. Где тебе сейчас Рыбинским заниматься, когда ты такого душегуба ловишь? А там, глядишь, уж и забудется все. — Забудется, говоришь? — Забудется, Анатолий Витальевич! — А ничего, что протокол этот Савушкин писал? Чему я мальца-то научу? — Человечности! Этому, Анатолий Витальевич, немногие научить могут! Терентьев снова сел и долго молчал. — Вот недаром тебя Руднев змеем изобразил, Филипп Иванович! Ведь как есть, змей лукавый!.. Я тебе ничего обещать не стану, но и то верно, что недосуг мне сейчас валандаться с грехами господина Рыбинского. Пускай до поры до времени за убогими ходит, а там решим… И не благодари, потому как разговора между нами никакого не было! И взбаламученный сыщик, не прощаясь, ушел. Всю дорогу до дома Старин без умолку молотил языком, мешая Савелию Галактионовичу сосредоточится на главном. Савушкин деликатно поддакивал и языком цокал, но при этом всячески старался отвлечься от бесконечных рассказов фотографа о его невероятном жизненном опыте, в котором тот умудрялся выискивать основания для самых фантастических версий происшедших за последние дни в Москве преступлений «Живописца», как назвал для себя злодея Савелий Галактионович. Младший делопроизводитель уже не сомневался, что убийцей является пресловутый журналист. Савушкин был большим поклонником Уильяма Гамильтона и его «Бесед о философии и литературе», где черным по белому было написано: «Entia non sunt multiplicanda praeter necessitatem» (лат. Не следует множить сущности без необходимости)[19]. И младший делопроизводитель, как ему казалось, всегда стремился свято придерживаться этого принципа. Но дотошному и въедливому Савушкину все же не давал покоя вопрос, заданный Анатолием Витальевичем после их давешнего разговора, для Савелия Галактионовича незабываемого, почему «Живописец» выбирал именно те картины, которые выбирал? |