Книга Личный паноптикум, страница 124 – Евгения Якушина

Рыбинский смолк и тяжело перевел дыхание.

— Я так понимаю, пассаж про невинно обвиненных задел в вашей душе особую струну? – вкрадчиво спросил Терентьев, побуждая ассистента продолжать.

— Задел, – признался Евдоким Лаврентьевич. – И пассаж задел, и деньги смутили. В общем, я стал таскать из архива документы и передавать Правдолюбу.

— Среди дел, что вы ему передали, были те, в которых господин Руднев участвовал? – вставил вопрос надворный советник.

— Да. В основном они и были. Безжалостному очень уж понравилась история про то, как аристократ и известный художник на общественных началах сыскарям помогает… Он говорил, что вот, мол, яркий пример того, как российское дворянство с жиру бесится: службу нести не желает, а извращенное свое любопытство удовлетворяет, в криминальной грязи капаясь… Простите, Дмитрий Николаевич!

— Вы журналисту этому про мою некрофобию рассказывали? – спросил Руднев.

Рыбинский покаянно кивнул.

— И это рассказал. К слову пришлось. Он как раз про изнеженность вашу язвил. Фотографии ваши с вернисажа какого-то показывал, ну, я и брякнул.

— Мои фотографии? – переспросил Дмитрий Николаевич. – А про перчатку он спрашивал?

— Не спрашивал, но я сам сказал. Он предположил, что вы перчатку носите из богемного шика. Меня заело, что ваше увечье не очевидно, а мое на виду…

— С этим ясно, – повелительно оборвал Терентьев, принуждая Рыбинского вернуться в первоначальное русло повествования. – Итак, вы стали изымать из архива документы и тайно передавать Правдолюбу Безжалостному. Дальше что было?

— Дальше было все то же. Вплоть до вчерашнего дня, когда я вошел в архив и увидел, что там дела Дмитрия Николаевича пересматриваются. Я решил, что факт разглашения стал известен, и понял, что рано или поздно выяснится, что это я брал документы. Тогда я испугался. До смерти испугался! Понял, что в этот раз мне уже не пять лет каторги, а пожизненный срок будет, и решил бежать.

Рыбинский снова замолчал и откинулся на подушках, тяжело дыша и беззвучно шевеля губами.

Дягелев подал Терентьеву знак прерваться, велел Евдокиму Лаврентьевичу выпить какого-то лекарства и, выждав еще минуту, кивнул, разрешая продолжить допрос.

— Вы точно никого в архиве не встретили? – повторил вопрос надворный советник.

— Никого, – ответил Рыбинский. – Только караульного. И еще, когда уже к выходу шел, со Стариным столкнулся. Он предположил, что я вас, Анатолий Витальевич, ищу, и сообщил, что вы в допросных.

— Дальше что было? – спросил Терентьев.

— Дальше я дошел до приемной и оттуда позвонил вам, Филипп Иванович, про ногу соврал. А после телефонировал Калисто из магазина Собакина. Попросил Христа ради у приказчика телефоном воспользоваться, сказал, что дело чрезвычайное, ну, он надо мной – калекой убогим – и сжалился.

— Дальше! – резко пресек приступ самоуничижения Терентьев.

— Я сказал Калисто, что моя афера с Безжалостным раскрыта, что мне нужно бежать и что я не могу взять ее с собой, потому что у меня нет денег.

— Каким же образом вы умудрились потратить те деньги, что вам журналист заплатил? – спросил Анатолий Витальевич.

— Я их в благотворительный фонд Симеона Богоприимца^[15] отдавал в помощь политзаключенным.

Терентьев не удержался и дернул воротник, Дягелев на несколько секунд прикрыл рукой лицо, Белецкий с Рудневым переглянулись и опустили глаза.