Книга Личный паноптикум, страница 119 – Евгения Якушина

На стене, в изголовье застеленной белым шелковым покрывалом кровати, поверх тканевых обоев с набивными розовыми бутонами углем был нанесен жуткий контур, обозначающий местоположение тела. Абрис убиенной повторял очертания распятья, а кровавые потеки и след от гвоздей в тех местах, где должны были быть запястья и щиколотки жертвы, делали это сходство еще более разительным и отталкивающим в своем кощунстве.

— Как он ее туда поднял? – спросил Руднев.

— Он сдвигал кровать и пододвигал комод, – объяснил Терентьев, указывая на свежие царапины на паркете. – Не поленился, окаянный…

— Тогда маловероятно, что это мог быть Рыбинский, – заключил Дмитрий Николаевич. – При значительном повреждении колена такие атлетические упражнения вряд ли могут быть под силу.

Терентьев пожал плечами в ответ, давая понять, что он пока никакую версию не готов снимать со счетов.

Руднев тем временем подошел к кровати, на которую было выставлено несметное полчище кукол, составлявшее наивное счастье убогой Агаты.

— Я правильно понимаю, что куклы изображают людей на картине? – спросил Терентьев, и Дмитрий Николаевич подтвердил его предположение. – Ну, уже хорошо, что хоть не мертвецы, – философски заключил надворный советник.

Он указал на одну из кукол в мужском платье, к которой была прикреплена Рудневская визитная карточка, та самая, которую он накануне отдал Калисто после их разговора у церкви Симеона Столпника.

— Эта кукла, видимо, должна изображать вас, Дмитрий Николаевич, – сказал Терентьев, – Можете объяснить почему?

— Понятия не имею, – признался Руднев. – Я знаю эту картину только по общему сюжету. И еще знаю, что искусствоведы никак не могут определиться, кто на ней – святая Юлиана или святая Либерата. Обе были распяты.

Белецкий вынул из кармана свернутую в трубочку литографию и протянул Рудневу.

— Я, кажется, догадываюсь, что этот сумасшедший имел в виду, – хмуро сказал он. – Простите, Дмитрий Николаевич, но убийца откровенно издевается над вами.

Руднев развернул литографию и скрипнул зубами.

— Остряк, – процедил Дмитрий Николаевич, отдавая литографию Терентьеву.

Анатолий Витальевич взглянул и помрачнел.

— Дмитрий Николаевич, – настойчиво спросил он, – сколько людей знает про вашу боязнь мертвецов?

— Я не подсчитывал, – сердито ответил Руднев. – Но, как вы понимаете, я не стремлюсь рассказывать об этой своей слабости всем и каждому.

Пока шел этот странный и напряженный диалог, заинтригованный Савушкин заглянул через плечо надворного советника, вгляделся в литографию, и досада консультанта стала ему ясна.

Картина, на взгляд Савелия Галактионовича, была странной и какой-то чрезмерно унылой. На фоне серого сумрачного пейзажа возвышался крест, к которому была привязана молодая женщина со страдальческим, но абсолютно земным выражением лица. Под крестом без всякого соблюдения правил перспективы была изображена толпа людей в диковинных одеяниях и со всевозможными гримасами на лицах, призванными, по всей видимости, отобразить неоднозначное отношение средневековой общественности к публичной казни. Среди гротескных физиономий были и гневные, и недоумевающие, и скорбящие, а один из персонажей, видать, вовсе сраженный зрелищем жестокой расправы над слабой, беззащитной женщиной, в бесчувствии лежал на руках своих более стойких сотоварищей.