Книга Пантеон оборотней, страница 231 – Евгения Якушина

В углу комнаты жалась белокурая горничная. Девушка жалобно всхлипывала и повторяла: «Ich verstehe nichts!» (нем. Я ничего не понимаю!), но взгляд её при этом жуликовато бегал по лицам полицейских, высматривая простака, который проявит слабину и, пожалев невинную жертву обстоятельств, позволит ей потихоньку улизнуть.

Полицейским было не до неё. Их внимание было сосредоточено на отце Елпидифоре. Поддельный иерей – крепкий бородатый мужик в рясе с серебряным наперстным крестом на груди – стоял на коленях посреди гостиной, а два дюжих агента заламывали ему руки, не давая подняться. Батюшка мотал патлатый башкой и свирепо материл блюстителей порядка.

— А ну, заткнись! – рявкнул на Елпидифора коллежский советник. – Мало того, что ты, богохульник, рясу нацепил и святую обитель обобрал, ещё сквернословишь под крестом!

Вор обложил сыщика особо смачным ругательством и тут же схлопотал крепкую зуботычину от третьего агента, под глазом у которого набухал яркий, как спелая слива, фингал.

— Тебе, падла, их высокоблагородие велели пасть закрыть! – пролаял агент. – Али оглох, падаль каторжная! – он поворотился к Терентьеву и обижено доложил. – Этот пёсий сын чуть глаза меня не лишил! Талмудом своим звездорезнул!

— Факт нанесения увечья сыскному агенту отразить в протоколе, – сухо бросил Терентьев и приказал. – В наручники его и уводите. И девицу прихватите.

С помощью городовых агенты скрутили рычащего, упирающегося и сплёвывавшего кровь из разбитой губы на полированный паркет клюквенника (жарг. вор, специализирующийся на кражах в церквях) и выволоки его из уютной гостиной. Вслед за варнаком один из служивых вывел и немецкую горничную. Ангелоподобная фрейлин пыталась выцарапать полицейскому глаза и, словно портовая шлюха, поносила его отборной разноречной бранью.

Коллежский советник проводил задержанных равнодушным взглядом, а после с видом полноправного хозяина положения уселся в кресло напротив четы Киршнер.

— Теперь и поговорить можно, – заявил он и вперил в хозяина дома тяжёлый и недобрый взгляд. – Ну, что? Совсем совесть потерял? Мало тебе цацек ворованных, одеколонов необандероленных и коньяка бодяжного? Святынями приторговывать взялся?

Анатолий Витальевич не просто «тыкал» главе немецкого клуба, но и подчёркивал это обращение особой презрительной интонацией.

— Я решительно не понимаю, о чём вы таком изволите говорить, господин полициант, – передёрнул плечами герр Киршнер, по-русски он говорил значительно чище доктора Петуша.

— Вот об этом, – коллежский советник снял несколько слоев бумаги и ветоши со старинной книги, украшенной серебряным окладом с каменьями. – Для кого товар?

Немец передёрнул плечами.

— Это принадлежит отцу Елпидифору. Я понятия не имею, что это такое.

— Интересно, много ли в этом доме найдётся ещё вещей, о которых ты не имеешь понятия? – задал риторический вопрос сыщик и дал знак оставшимся агентам. – Переверните тут всё и отыщите мне что-нибудь из сводок. А если вдруг ничего не окажется, подбросьте.

— Это незаконно! – возмутился герр Киршнер. – Вы учиняете произвол! Я стану жаловаться!

— Валяй! – равнодушно ответил коллежский советник, со злой улыбочкой наблюдая, как агенты бесцеремонно взламывают дверцы готического секретера и снимают со стен пейзажи Бюркеля и Ахенбаха. – Не забудьте проверить шкатулку фрау, – подсказал сыщик.