Книга Попаданка. Смертное письмо дракону, страница 29 – Лилия Тимолаева

Мариса слушала их вполуха. Привычная перепалка цепляла за реальность, но не спасала от главного вопроса. Если прежняя Мариса действительно умерла, то кому адресовано это письмо? Той, чьё тело сейчас стоит у стола? Или той, кто носит это тело и понятия не имеет, почему мир решил считать её живой?

— По правилам его надо вручить, — сказала она.

Собственный голос удивил её. Он прозвучал спокойнее, чем ей было внутри.

Тарен повернул голову.

— Ты уверена?

— Нет. Но если письмо адресовано мне, а я стою рядом, у станции есть два варианта: признать меня адресатом или доказать, что я не Мариса Роух. Второе пока никому не удалось.

— Кто сказал, что станция что-то признаёт?

Мариса посмотрела на стеллажи, на ящики с табличками, на стол неврученных, на тёмные проходы между полками. Здание жило не так, как живёт дом. Оно не дышало и не скрипело от старости только ради скрипа. В нём было накоплено столько недоставленных слов, что воздух казался плотнее. Письма здесь не лежали мёртвым грузом. Они ждали.

— Она уже признала, — ответила Мариса. — Иначе письмо не появилось бы передо мной.

Беата чуть слышно втянула воздух.

Тарен посмотрел на старшую почтмейстершу.

— Вы что-то знаете.

— Я знаю слишком много старых правил и слишком мало способов сделать их безопасными.

— Беата.

Она подняла лампу, и жёлтый свет лёг на её лицо снизу, заострив складки у рта.

— Письма после смерти открывают только при свидетелях. Адресат должен сам снять клапан. Нельзя рвать бумагу, нельзя нарушать сгиб, нельзя читать вслух первые строки, пока не станет ясно, кому они предназначены.

— Почему? — спросила Мариса.

— Потому что иногда такое письмо написано для умершего. А иногда — для того, кто занял его место.

Финн за дверью перестал сопеть.

Лоренс не поднял головы от книги, но перо у него застыло.

Мариса почувствовала, как дрожь поднимается от коленей к животу. На площади она боялась петли. В дороге — чёрного футляра. На станции — тёмного зала и рассказов Финна. Но сейчас страх стал иным: не острым, а глубоким. Он не требовал бежать. Он предлагал поверить, что ответ будет хуже вопроса.

— Тогда вскрываем, — сказала она.

— Мариса, — произнёс Тарен.

Он впервые за всё время сказал её имя так, будто это было не обозначение подозреваемой в протоколе. Не мягко, не доверительно, но с предупреждением, которое касалось именно её, а не дела.

Она посмотрела на него.

— Если я сейчас отступлю, письмо останется неврученным. У вас в ящике уже лежит одно такое. Двенадцать лет. Кажется, это никому не помогло.

Тарен не ответил сразу. За окнами ветром ударило в ставню, и где-то под потолком осыпалась пыль. Потом он достал из внутреннего кармана тонкие щипцы и протянул ей.

— Без рук.

— Почему?

— Ты ещё не знаешь, к кому письмо обращается.

Мариса взяла щипцы. Металл был холодным. Она осторожно поддела край клапана. Бумага поддалась легко, без треска, без вспышки, без угрожающего шёпота. Просто открылась, как обычный конверт, который слишком долго ждал.

Внутри лежал сложенный пополам лист.

Мариса вынула его, положила на стол, развернула.

Почерк был другой. Не тот неровный, которым была выведена надпись на сером конверте во дворе дознания. Здесь буквы бежали быстро, нервно, с резкими поворотами, но в них чувствовалась привычка к бумаге. Писавшая знала, как экономить место, как вести строку ровно без линейки, как ставить точки так, чтобы потом самой найти нужные места.