Книга Бастард короля. Испытание любовью, страница 43 – Валерия Дымова

— Всё зависит от этого ужина. — Карлос уверенно смотрит на моего отца, но я отмечаю, что он крепко стиснул зубы.

— Думаю, вам следует вернуться как можно скорее. Брата вы похоронили, и теперь вас здесь больше ничего не держит, а дальние земли требуют присмотра и руководства.

Дворец Лирия погружён в темноту… Лишь деревья в глубине аллеи тревожно шевелят ветками.

Ветер гонит по двору сухие листья, и они шуршат, словно чьи-то осторожные шаги. Я останавливаюсь перед дверью и чувствую, как сердце колотится где-то у самого горла, будто хочет вырваться наружу и бежать прочь — в счастливое место на краю землю, где нет ни мучительных сомнений, ни страха, ни этого невыносимого ощущения, что завтра всё рухнет.

Отец велел мне держаться подальше от герцога, называл его приносящим несчастья, говорил, что он лишь весьма эгоистично хочет воспользоваться моим горем. Но разве боль на сердце может быть такой острой и одновременно обжигающе живой? Почему оно пульсирует в висках, отзывается дрожью в пальцах и тянет вперёд, вопреки всем доводам разума?

Я стучу — тихо, едва слышно, но в то же время настойчиво. Будто хочу, чтобы мне открыли, но боюсь этого. И всё же раскатистый звук, когда я бью железной рукояткой по кованой табличке с названием дворца, кажется мне оглушительным в ночной тишине, словно возвещает о чём-то необратимом.

Дверь распахивается неожиданно быстро, и на пороге возникает герцог — в расстёгнутом камзоле, с потемневшими от усталости глазами, в которых читается целая буря невысказанных слов. Глядя на него, проскакивает мысль, что он ждал меня, но, едва увидев кто, стоит на пороге, во взгляде мелькает удивление, быстро сменяющееся чем-то, похожим на отчаяние.

— Что ты здесь делаешь? — Спрашивает он резко. В голосе нет гнева, только боль, будто каждое слово даётся ему с усилием. — Ты понимаешь, какие последствия тебя ждут, если кто-то узнает?

— Понимаю, — отвечаю я твёрже, чем чувствую себя, потому что если позволю голосу дрогнуть, то рассыплюсь прямо здесь, на холодных плитах коридора. — Но если ты уедешь завтра, я не переживу этого. Я уже теряла тебя однажды. Боюсь даже представить, каково это — испытать боль потери ещё раз.

Карлос застывает, будто мои слова ударяют его в самое сердце, и на мгновение между нами повисает тишина, тяжёлая, густая, наполненная теми словами, что копились месяцами, но так и не были высказаны.

— Ты не должна рисковать своей репутацией. — Наконец, произносит он, и в его тоне звучит не властность герцога, а тихая мольба человека, который слишком мной дорожит. — Дон Агустин прав хотя бы в одном: здесь, в этом дворце, чересчур много глаз и ушей. Один неверный шаг — и твоя репутация будет растоптана.

Я качаю головой, чувствуя, как внутри поднимается упрямое, почти детское нежелание слушать доводы рассудка.

— Ну и что! — Шепчу, а голос дрожит, но не от страха, а от переполняющих чувств. — Пусть говорят что хотят и обсуждают за спиной. Это не имеет значения. Слова — ничто по сравнению со страхом потерять тебя навсегда. Я устала бояться и прятать то, что живёт у меня в груди, будто это какой-то постыдный секрет. Я не хочу прощаться с тобой в коридоре, зная, что от этой ночи останется лишь холодный взгляд отца и его приказ держаться подальше.