Книга Майор, ты попал по полной!, страница 26 – Лена Харт

— Цела? — голос сорванный. — Где болит? Он задел тебя? Саша, посмотри на меня.

Поднимаю глаза и встречаю его взгляд. Лицо, обычно жёсткое и высеченное из камня, искривлено напряжением. На лбу выступили капли испарины, поблёскивая в свете. Его сильные, всегда уверенные руки заметно дрожат, словно весь тот непробиваемый панцирь, который он носит, дал трещину.

— Я в порядке, — шепчу.

— Ты победила, — говорит он, и в этих двух словах столько всего, что глаза обжигает.

Не «я тебя спас». Не «хорошо, что я успел». Ты победила!

Он притягивает меня к себе. Крепко. Так, что рёбра трещат и дышать получается только урывками, вдыхая запах его кожи, пота, одеколона, гари от пожара, на который его вызвали, и чего-то ещё, горького, солёного, похожего на страх. Мой нос утыкается в его грудь, туда, где под кожей, мышцами и костями бешено колотится сердце. Рвано, сбивчиво, по-человечески.

Плачу. Не от страха. От облегчения.

Три года.

Горячие слёзы текут по щекам, впитываются в его форменную куртку. Я цепляюсь за него обеими руками, мну ткань в кулаках, вжимаюсь, вдавливаюсь, пытаюсь залезть под кожу, туда, где безопасно, где тепло и никто не достанет. Его подбородок упирается мне в макушку. Руки обхватывают целиком, от лопаток до поясницы, и в этом кольце нет ни миллиметра свободного пространства.

— Всё, — шепчет в мои волосы. — Всё, Цветкова. Я здесь. Он не вернётся.

Гарантия безопасности. Заверенная его голосом, его руками, его сердцем, бьющимся о мои рёбра.

И я верю. Впервые за три года верю по-настоящему.

Мы стоим посреди квартиры, прижавшись друг к другу, и мне всё равно, что дверь вынесена, что свет не горит. Мне всё равно, что соседи выглядывают на площадку, что Гоша командует патрульным, что где-то внизу хлопают двери.

Мне не страшно.

Наконец-то не страшно.

Ночь с двадцать второго на двадцать третье февраля.

Андрей в камере. Дверь починена наскоро, Гоша вызвал аварийную бригаду, те наживили петли и заменили замок. Свет восстановлен. Заявление подписано. Вещдоки увезены. Патрульные разъехались.

Мы одни.

Квартира наполнена остаточным адреналином и запахом его кофе, которым он отпаивал меня последние два часа, пока я давала показания. Три чашки. Чёрный, без сахара, крепкий до тремора в кончиках пальцев. Или тремор от другого.

Сижу на кухонном острове. Ноги болтаются над полом. Я слишком вымотана, чтобы стесняться. Слишком живая, чтобы притворяться.

Дима стоит у окна, спиной ко мне. Смотрит на ночную Москву. Его отражение в стекле размытое, прозрачное, как проекция из другого мира. Руки в карманах. Плечи подняты, будто он несёт на них невидимый груз. На скуле запёкшаяся ссадина, которую он заработал на аварии и которую отказался обрабатывать, буркнув «царапина».

— С наступающим, товарищ майор, — поднимаю кружку. — У меня нет подарка. Не успела купить пену для бритья или носки...

Медведев медленно оборачивается. Как будто решался, прежде чем повернуться. Его глаза в свете кухонной лампы не ледяные. Тёмные, тяжёлые, с расширенными зрачками, которые поглотили почти всю радужку. Он смотрит на меня на своём кухонном острове, с разводами от слёз на щеках.

Его взгляд соскальзывает по моим голым коленям, по краю домашнего платья, по ключицам, торчащим из широкого ворота. Возвращается к лицу и задерживается на губах.