Книга Ваше Величество, повернитесь! Попаданка-уролог для Дракона, страница 50 – Натали Бескрылая

Я остановилась.

— Где?

— Нижний караул.

— Кезран знает?

— Уже узнаёт.

Значит, времени мало. Доберётся Кезран до кравчего первым — появится очередной удобный «упал», «подавился», «не вынес стыда». Дворец любил аккуратные смерти: они меньше пачкали ковры.

— Ведите.

Сальвин сидел на деревянной скамье у стены, в низкой комнате без окон. Ни парадной мантии, ни знаков должности — только тёмная рубашка с расстёгнутым воротом. Крупный мужчина лет сорока пяти, с тяжёлыми плечами кравчего, что годами носил серебряные подносы и держал лицо перед людьми, которые могли приказать выпороть его за пятно на скатерти.

Злодеем он не выглядел. Злодеи обычно успевают придумать себе красивое оправдание; у этого оправдание отобрали вместе с голосом. Сидел очень прямо — сказывалась выучка подавать кубок и не отсвечивать.

Опасная категория. Пешки, которых начали убирать с доски, часто знают больше иных фигур.

— Сальвин тер-Морран, — сказала я.

Он поднял глаза.

— Госпожа Свидетель.

Голос хриплый, но живой.

— Последние восемнадцать месяцев. Императорские кубки. Кто готовил состав?

Он помолчал — проверяя, успеет ли правда выйти раньше, чем убьёт его прямо здесь.

— Я только подавал.

— Кто готовил?

— Не я.

— Что добавляли?

Он сглотнул.

— Мне сказали — укрепляющее.

Гелвин стоял у двери и не вмешивался. Хороший капитан: в нужный момент не перебивает показания.

— Кто сказал?

Сальвин открыл рот. Губы шевельнулись. Звука не было. Он попробовал снова — на шее натянулись жилы, пальцы вцепились в край скамьи, дерево тихо хрустнуло. В испуганных глазах билось ясное понимание, но из горла вышел только сухой, сорванный вдох.

Он не упрямился. Он давился именем того, кто приказал.

Я подошла ближе.

— Смотрите на меня.

Он подчинился.

Сознание ясное. Зрачки реагируют. Паника под контролем. Челюсть работает, гортань сокращается — а звук не идёт. Между мыслью и связками поставили печать.

Я повернула его голову к свету и приподняла верхнюю губу. На внутренней стороне слизистой проступал тонкий белёсый налёт, похожий на иней, — сухой, морозный, чужой.

— Видел такое однажды, — сказал Гелвин за плечом. — На севере. Человек в сознании, всё понимает, а выдать ни слова не может.

Север. Опять север.

Перед нами сидел человек, которому оставили тело, память и страх. А выход для показаний — перекрыли.

Я отняла руку.

— Он не притворяется.

— Знаю, — сказал Гелвин.

— Изолировать. Воду — только из источника, который вы сами проверили, под вашей печатью. Никого из Гильдии не подпускать. Попробует писать — сразу несите лист. Пальцы не слушаются — дайте уголь. Пусть рисует, чертит, царапает по стене. Любая линия теперь важна.

Сальвин посмотрел на меня так, будто впервые за ночь понял: его ещё не списали.

Утешать я не стала. В этом дворце утешали обычно перед тем, как сделать хуже.

Мы вышли в коридор, и на третьем шаге во рту проступила горечь.

Сначала я списала её на сырость, недосып и чужую панику. Потом большой палец правой руки чуть запоздал при движении — не отказал, просто сдвинулся на полсекунды позже.

Я остановилась у стены, сделав вид, что поправляю ремень сумки.

Горечь уже есть. Онемение в пальцах — тоже. Под перчатками кожу покалывает: сначала у ладони, потом выше. Если это контактная дрянь, скоро поплывёт зрение, зашумит в ушах, а кисти начнут врать в самый неподходящий момент.