Книга Ваше Величество, повернитесь! Попаданка-уролог для Дракона, страница 35 – Натали Бескрылая

Он не убирал руку, и я не снимала пальцы сразу — считала ещё десять секунд, официально для контроля, неофициально потому, что после зала, Кезрана и Эльвиры живой пульс хотя бы не пытался казаться чем-то другим.

Ритм стабилизировался.

— Жить будете, — сказала я. — При условии, что перестанете пользоваться голосом как тараном.

— Это голос императора.

— Это симптом пациента. Разница принципиальная: первый пугает двор, второй потом разгребаю я.

Он посмотрел на меня так, будто я снова переписала государственное устройство на обороте рецепта.

— Иногда без него нельзя.

— Тогда зовите меня заранее. До того как начнёте сотрясать стены и собственное сердце. Я должна быть рядом.

— Насколько рядом?

— В полутора шагах, не дальше. В идеале — с доступом к запястью и без придворной публики, которая от слова «пульс» болезненно морщится.

Пауза вышла не романтическая, а клиническая. По крайней мере, я собиралась считать её клинической, пока не докажут обратное.

— Договорились, Анна.

Имя прозвучало без титула — после зала почти неприлично тихо.

Запястье я отпустила, а он накрыл мою кисть своей левой ладонью. Не сжал, не удержал — просто обозначил касание. Коротко.

И всё же это было впервые. До сих пор к нему прикасалась я — по долгу, по протоколу, держа ровно ту дистанцию, что положена врачу. Сейчас он сам, первым, дотронулся до меня — не как пациент к Свидетелю.

И считается ли это симптомом, если жар идёт уже не от пациента, а к нему?

Пульс у меня, к слову, тоже выдал всплеск, провал и возврат. Диагностировать это я отказалась.

Тёплая тяжесть, сухой жар — и под моим большим пальцем тонкий жёсткий выступ, который я заметила ещё при первом осмотре.

Мозоль. Не от меча. Не от поводьев. Не от жёсткого пера для указов.

— Мозоль на второй фаланге указательного, — сказала я, скользнув взглядом по его кисти. — Узкая, гладкая. Вы много пишете.

Иртан отнял руку.

— Государь обязан много писать.

— Указы так не держат. Это мелкое, частое письмо. Личное.

Император замолчал — без обиды, но глухо, отсекая любые расспросы. Так закрываются шлюзы, за которыми прячут застарелую травму.

— Старая привычка, — хмуро обронил он.

Я приняла правила игры. Пока — не трогать. В клинике режим молчания пациента — тоже маркер: симптом, который ни в одну карту не подпишешь, но со счетов не сбросишь.

Из-за поворота коридора донёсся шорох. Гелвин чуть повернул голову, но с места не сдвинулся.

Иртан выпрямился, мгновенно возвращая себе царственную осанку монарха, который час назад в щепки разнес имперскую Комиссию. Фасад снова был безупречен.

— Эльвира никогда не бьет в лоб, — негромко произнес он, когда мы остались одни.

— Она уже ударила. Своим публичным извинением.

— Верно.

— Это ваши владения, Ваше Величество, — хмыкнула я. — Я в местном гадюшнике... то есть этикете, слаба.

— Зато ты пугающе хорошо читаешь людей.

— Люди везде одинаково портят мне медицинскую статистику.

Иртан посмотрел на меня так, словно я опять озвучила мысли, которые в этом дворце принято хоронить под тремя слоями приличий.

— И что именно ты сейчас посчитала в зале?

Серое платье без украшений. Пустые пальцы без перстней. Идеальный, смиренный поклон на публику. Эльвира готовила себе алиби: если позже между нами вспыхнет открытая война, двор вспомнит не ее недавнюю ярость, а эту покорность.