Книга Ваше Величество, повернитесь! Попаданка-уролог для Дракона, страница 37 – Натали Бескрылая

А у меня в тетради появилась новая запись.

Фактор риска № 2: Эльвира тер-Кассан. Метод воздействия — репутационный. Маска — смирение. Степень участия в схеме не установлена.

И ниже, уже не для карты:

Мозоль на пальце Иртана: мелкий, частый почерк. Не указы.

Карандаш задержался над последней строкой. То, о чём Иртан просил не спрашивать, уже лежало на бумаге — и от этого становилось хуже, чем если бы он просто соврал.

А где-то за стеной, под печатью и стражей, моя утренняя победа уже тихо начинала пахнуть поражением.

До рассвета дворец притворялся безопасным.

Серый час между тьмой и первой стражей делал его похожим на старую больницу перед утренним обходом: ещё тихо, пахнет холодом, но где-то уже просыпается человек, который сейчас всё испортит.

Этим человеком, судя по расписанию, снова была я.

Оружейный зал выделил мне угол под лабораторию. Громко сказано: стол, три мерки, нож и ящик под «опасные вещества», на котором Гелвин собственноручно поставил гвардейскую печать.

Очень мило. Дома для этого потребовались бы комиссия, две печати и сотрудник, который всё равно потеряет ключ. Здесь хватило молчаливого капитана и императора с плохим анализом.

Я нагрела воск над лампой и подписала лоскуты ткани: «северный колодец», «кухонная вода», «контроль». В нормальном мире я бы три дня ждала результата, пока пациент пишет жалобу на имя главврача; здесь санэпидрежим империи держался на воске, чужих нервах и моём упрямстве.

Мира пришла без стука. На этот раз без ромашки — в простом коричневом платье, с низко повязанным платком и лицом человека, который всё для себя решил и просто ждёт, когда остальные догонят.

— Северный колодец, — сказала она. — Сейчас. Пока кухня не поднялась.

— Далеко?

— Достаточно.

Замечательный ответ. В нём, как в плохом направлении на консультацию, отсутствовало всё полезное.

Я подхватила сумку с мерками, тетрадь и фонарь. У двери ждали двое гвардейцев Гелвина — широкоплечие, невозмутимые, с такими лицами, будто визит иномирной женщины к колодцу до рассвета теперь считался нормальной государственной деятельностью.

Дворец просыпался неохотно: где-то глухо хлопнула дверь, звякнуло ведро, из кухни потянуло кислым тестом, золой и первой водой. Ни фрейлин, ни советников — только камень, холод и редкие факелы в нишах. Мира шла впереди быстро и бесшумно, точно зная, где скрипит половица, а где стражник смотрит в другую сторону.

— Северный колодец закрыт? — спросила я вполголоса.

— С тех пор как умер Корвин.

Голос дрогнул лишь раз. Я не обернулась: к этому вернёмся, если у нас будет роскошь пережить утро.

— Почему закрыли?

— Сказали, вода стала тяжёлой. После неё болели руки — у прачек, у поварят. У одной девочки пошла сыпь.

Я замерла на полушаге, но тут же пошла дальше.

Тяжёлая вода.

Не в физическом смысле, конечно, — хотя здешний мир вполне мог предъявить мне и проклятый ледник, и диагноз от бабки-знахарки, который почему-то окажется точнее вердикта Гильдии.

— И никто не проверял?

— Проверяли. Кезран сказал, что это от сырости.

Ну конечно. Сырость — универсальный диагноз для всего, что лекарю лень объяснять.

Мы вышли во внутренний двор Северного крыла — маленький, квадратный, зажатый между глухими стенами. Ни статуй, ни гербов, только серый камень, мокрый от тумана, и чёрный круг колодца у дальней стены.