Книга Яга. Страж Нави, страница 31 – Ева Найт

Получилось хрупкое, полупрозрачное видение — не сон, а сгущённая идея ситуации. Застывший миг обречённости.

Я подошла к птице. Она не испугалась. Её глаза отражали туманное видение.

— Отнеси это ей, — прошептала я. — Не в руки. В дыхание. Когда она уснёт, вдохни это в её лёгкие. Пусть увидит изнутри.

Я поднесла сгусток тумана к клюву птицы. Он не вошёл в него, а обволок, стал похож на второе, призрачное оперение. Птица взмахнула крыльями — тяжёло, неестественно, будто неся невидимый груз — и поднялась в воздух. Её полёт был уже не таким грациозным. Он был целенаправленным, как полёт стрелы.

Я наблюдала, как она скрывается в сером небе, направляясь к далёкой деревне. Работа была сделана. Теперь — ожидание.

****

В деревне за рекой Алёна не спала третью ночь. Страх съел сон. Он сидел комом под рёбрами, холодным и недвижным. Она лежала на полатях, глядя в потолок, по которому ползли тени от догорающей лучины. Через три дня… Проводы. Потом — омут. Тихий, чёрный. Её спрашивали: «Не боишься?» Она молчала. Боялась не смерти. Бессмысленности. Как та корова, которую ведут на убой. Ни злобы, ни подвига. Просто… конвейер.

Она задремала на рассвете, когда силы окончательно оставили её. И тогда это пришло.

Не сон. Видение.

Она снова стояла в кругу. Видела знакомые лица, но искажённые — не злобой, а каким-то пустым, ритуальным отрешённым. Слышала слова обета, но теперь они звучали не как священный текст, а как монотонный, глухой стук — стук топора по дереву, стук сердца в ушах. И в центре всего — она сама. Но видела себя со стороны. Видела, как её страх, её покорность, её немой вопрос «почему я?» — всё это стекает с неё чёрным сиянием и питает… что-то. Не Водяного. Какую-то огромную, холодную, безликую машину. Машину традиции. Машину страха. И она была лишь шестерёнкой, которую вот-вот сотрут в пыль и заменят.

А потом — голос. Не снаружи. Изнутри той самой багровой капли её же страха. Голос был женским. Тихим. Без возраста. И без жалости.

«Ты видишь механизм. Ты видишь свою роль в нём. Шестерёнку можно выбросить. А можно… переставить. Изменить ход всей машины. Но для этого нужна не покорность. Нужна воля. И долг, который тяжелее смерти. Выбор есть. Он за тобой.»

И видение сменилось. Те же лица, но выражения другие — не ритуальные, а озадаченные. Та же река, но на берегу — не она в свадебном (погребальном) наряде, а она в простой одежде, держащая в руках… корзину. Полную мёда, ягод, вышитого полотна. И её голос, звучащий твёрдо: «Вот ваша дань, люди. И моё служение. Не раз в жизни. Каждый год. Так будет справедливей.»

Картинка была чёткой, детальной, как память о том, что ещё не случилось. И в ней было освобождение. Не от участи, а от бессмысленности.

Алёна проснулась с одним резким, глубоким вдохом, будто всплывая со дна. В груди пылало. Не страх. Ярость. Бессильная, чистая ярость от того, что её жизнь — всего лишь топливо для чужой, тупой машины. И следом за яростью — холодная, острая, как лезвие, мысль: «А что, если правда? Что если можно не умирать, а… договориться?»

Она села на кровати. За окном уже светало. С обычными звуками: крик петуха, мычание коровы. Мир не изменился. Но она изменилась. В неё было посеяно семя. Не надежды — альтернативы. И оно уже пускало корни, прорываясь сквозь толщу страха и покорности.