Книга До моей смерти восемь лет, страница 72 – Марина Исайр

Ливия замерла.

Кассиан услышал.

Рован тоже.

А где-то над хрустальными люстрами, в отражениях зеркал, мне на миг показалось белое крыло ворона.

Бал продолжался.

Но маски уже начали трескаться.

После полуночи дворец менял лицо.

Днём он принадлежал короне. Вечером — знати. Ночью — тем, кто умел ходить тихо и не попадаться на глаза даже зеркалам. И если днём дворец казался величественным, а вечером красивым, то ночью он становился честнее. Слишком длинные коридоры, слишком тёмные углы, слишком много дверей, за которыми можно было спрятать не только любовника или сплетню, но и заговор, ключ, чужую жизнь.

Музыка всё ещё поднималась под хрустальный купол. Пары кружились в свете сотен свечей, бокалы звенели, маски блестели на лицах придворных, словно весь вечер не произошло ничего важного. Никто не украл родовой ключ Вейр. Никто не пытался вернуть меня в руки Рована. Никто не передавал через банкира Морвенов след старой кражи. Никто не заметил, что наследница, которую должны были тихо выдать замуж, внезапно научилась смотреть людям в лицо и задавать неприятные вопросы.

Очень удобный зал. Прямо мечта для тех, кто привык прятать нож за веером.

Я стояла у края танцевального круга и впервые за весь вечер почти не слышала музыки. После разговора с принцем, после побега барона Тевиса, после холодного лица Кассиана и дрожащей улыбки Ливии мир не стал яснее. Наоборот. Он будто раздвинулся и показал, что под гладким дворцовым полом давно идут трещины.

Родовой ключ был не просто украден.

Его уже передавали.

Им, возможно, уже пользовались.

И след этой кражи вёл не к мелкому поверенному, не к одному Ровану, не к испуганному банкиру с сапфировой маской. След тянулся к Морвенам. К дому моего будущего мужа из прошлой жизни. К человеку, который когда-то держал мою руку на балах, принимал мои письма, улыбался матери и потом тем же спокойным голосом сказал мне у помоста:

«Держись достойно».

Вот уж спасибо, Кассиан.

Очень помог.

Я провела пальцами по кулону. Серебро было уже не ледяным, как в галерее, а тёплым. Не успокаивающим — живым. Белый ворон в круге терновника будто дышал у меня под ладонью и напоминал: дом Вейр ещё не умер. Его просто слишком долго заставляли молчать.

Каэль стоял в нескольких шагах.

Не рядом, нет. Рядом сразу заметили бы все, кому не лень, а во дворце, как выяснилось, лень не свойственна почти никому, но достаточно близко, чтобы любой удар сначала встретил его тень. Весь вечер он держался именно так: не заслонял меня, не тянул за собой, не пытался решать вместо меня, а просто оказывался там, где опасность меняла направление.

Я знала мужчин, которые называли контроль заботой.

Каэль заботился иначе.

Он оставлял мне пространство.

И от этого становился опаснее всех.

Я смотрела на него сквозь движение танцующих пар. Чёрный мундир, тёмные волосы, лицо, на котором дворцовый свет не задерживался надолго. Командующий теневой гвардии выглядел частью ночи, случайно вошедшей в зал и даже не подумавшей извиниться, но я видела не только его нынешнего.

Перед глазами снова вставал помост. Кровь на его груди. Сорванный голос. Серебряные копья, входящие в тень, и его отчаянный крик в тот миг, когда клинок опустился.

Не голос Кассиана.