Книга До моей смерти восемь лет, страница 57 – Марина Исайр

Селеста дрожащими пальцами коснулась моей спины.

— Дитя моё… Что они с тобой сделали?

Вот оно.

Публичный крючок.

Я отстранилась, но не отпустила её рук. Пусть все видят: я не отталкиваю мать. Я не безумная, не жестокая, не зачарованная северным домом.

— Дали мне прочитать письма, которые до меня не доходили.

Селеста побледнела.

Рован шагнул вперёд.

— Элиана, сейчас не время для семейных недоразумений.

Я повернула к нему голову.

— Согласна. Для недоразумений время прошло.

Ливия быстро подошла ближе.

— Эли, милая, мы все так испугались. Ты уехала ночью, ничего не объяснив. Графиня едва держалась на ногах.

Эли.

Никто больше так меня не называл. Только Ливия. В первой жизни это имя казалось тёплым. Домашним. Словно у нас с ней был маленький общий мир, куда не пускали чужих.

Теперь оно липло к коже.

— Мне жаль, что ты тревожилась, Ливия.

Я позволила ей обнять себя.

Ливия пахла фиалками. Такими же, как её письма. Объятие было лёгким, почти робким, но пальцы на миг задержались у моего кулона.

Почти невольно.

Почти.

Я тихо сказала ей на ухо:

— Красивые цветы.

Она отстранилась и улыбнулась. Улыбка вышла осторожной, но глаза уже считали.

— Я принесла тебе. Думала, они подойдут к платью.

— Фиалки?

— Ты всегда их любила.

Нет.

Я не любила фиалки.

Я ненавидела их с того дня, когда Ливия однажды уронила флакон таких духов на моё любимое письмо от отца. Запах въелся в бумагу так сильно, что читать стало невозможно. Я тогда плакала, Ливия плакала ещё громче, а потом сказала, что фиалки всё равно очень нежные и мне подходят. И вот как-то через годы весь дом уже «знал», что леди Элиана любит фиалки.

Удивительно, как легко чужие слова могут подменить даже собственный вкус, если повторять их достаточно ласково.

— Сегодня не подойдут, — сказала я.

Ливия растерялась.

— Почему?

Я взяла букет, посмотрела на белые лепестки и передала Марте.

— Вейры не украшают терновник фиалками.

У окна раздался звук, подозрительно похожий на подавленный смешок. Адриан, конечно же, смотрел куда-то в сторону. Да-да, дядя, мы все поверили.

Рован быстро вернул лицу мягкость.

— Дорогая, платье весьма… выразительное. Но, возможно, для сегодняшнего вечера стоило выбрать что-то менее мрачное.

— Оно белое.

— Терновник делает его резким.

— Терновник защищает белого ворона на гербе нашего рода. Странно было бы стесняться собственной защиты.

— Никто не просит тебя стесняться.

— Разве?

Повисла пауза.

Селеста сжала платок.

— Элиана, я пришла не спорить. Я хочу вернуть дочь.

Слова были хорошо подобраны. Я почти увидела Рована за ними. Вернуть. Как вещь. Как драгоценность, взятую без разрешения. Как письмо, перехваченное у башни. Как наследницу, которую слишком рано выпустили из клетки.

— Я здесь, мама.

— Но ты не со мной.

— Это разные вещи?

Селеста всхлипнула.

Ливия тут же взяла её под руку.

— Эли, пожалуйста, не мучай графиню. Она правда страдала.

— Я не мучаю. Я отвечаю.

Рован вздохнул. Так вздыхал человек, вынужденный быть терпеливым с больным ребёнком. В первой жизни от этого звука мне всегда хотелось немедленно исправиться. Стать удобнее. Мягче. Тише. Сейчас хотелось спросить, не устал ли он изображать святого.

Но до бала ещё надо было дожить, поэтому я промолчала. Почти подвиг.

— Леди Вейр, — сказал Рован уже официальнее, — сегодняшний бал может многое исправить. Двор увидит, что вы здоровы, спокойны и окружены семьёй.