Книга Между любовью и ненавистью, страница 60 – Шейн Роуз

— Не понимаю, почему карамель плохо смешивается с шоколадом, – с досадой заметила я.

Он что-то хмыкнул, не отрываясь от ноутбука. Я продолжала разговаривать сама с собой в течение всего дня.

— Если мяту доставят ко мне уже вялой, какой смысл ее заказывать?

Я не умолкала, делясь своими тревогами: то макаруны не приобретают желаемые рельефные края, то кофе получился слишком горячим, из-за чего кофейная гуща на вкус казалось горьковатой и подгоревшей. В качестве угощения я предложила ему трюфели и пирожные.

Он отказался, лишь изредка издавая одобрительные звуки в ответ на мои комментарии.

Каждый день я приходила в одно и то же время, и каждое утро он появлялся как по расписанию и обнаруживал меня сражающейся в очередной битве с рецептом из моего меню. Однажды он вдруг поднял взгляд.

— У тебя готово финальное меню на первую неделю после открытия?

Я уставилась на него через кухонное окно.

— Напомни-ка, зачем ты здесь?

— Исключительно ради создания видимости, – бросил он и снова уткнулся в ноутбук.

Дни в основном протекали однообразно. Он не утруждал себя ни «добрым утром», ни каким-либо другим приветствием. Молча ставил ноутбук на стойку, открывал его и надевал чертовы очки, сочетавшиеся с дорогим деловым костюмом. Очки в черной оправе обрамляли его красивые глаза и подчеркивали идеальные черты лица.

Ему бы следовало запретить их носить. Мужчина, которого я обязана была ненавидеть, выглядел непозволительно прекрасно, даже когда грубо набирал номер и погружался в работу.

Создавалось впечатление, будто моя пекарня принадлежала ему.

Он демонстрировал поразительную наглость. Мне было известно, что с остальными он ведет себя подобным образом. Многие коллеги отзывались о нем с благоговением, словно о каком-то недосягаемом боге.

И тем не менее простое «доброе утро» в стенах моей пекарни было бы уместно, особенно учитывая, что я тратила силы, объясняя ему чуть ли не каждый свой рецепт.

К концу недели мое терпение иссякло. Звук моих каблуков, стучавших по белоснежному полу, разнесся по пекарне, когда я приблизилась и встала перед ним по другую сторону стойки. Потом я с изумлением наблюдала, как моя рука, будто чужая, закрыла его ноутбук.

Его глаза округлились, словно он не мог поверить, что и я способна проявить такую же наглость, как и он.

Но это был мой дом. Разве не естественно чувствовать себя в нем расслабленно и непринужденно? К тому же в этот день у меня сильнее обычного болели суставы, а на руке выскочила сыпь. Усталость то отступала, то накатывала, но сегодня она просто придавила меня целиком, громко и ощутимо.

Однако поиск врача в Лос-Анджелесе пришлось отложить, поскольку успех пекарни стоял на первом месте. И если Доминик Харди намеревался оставаться здесь, ему придется проявить ко мне должное уважение.

Я возводила свой мир, упорно пробиваясь к тому, что мне было необходимо. «Я обязана», – твердила я себе. Все это – для меня. Без возможности жить ради себя жизнь теряла смысл.

Сделав глубокий вдох, я устремила на него взор:

— Когда вы заходите в мою пекарню, мистер Харди, вы могли бы говорить «доброе утро» или хотя бы «привет».

Его смертоносный взгляд мгновенно метнулся ко мне, будто пронзая того, кто нарушил его рабочий настрой. Затем в нем промелькнула искра, и он отстранил телефон ото рта.