Книга Между любовью и ненавистью, страница 174 – Шейн Роуз

— Я спросил: «Вам. Ясно?» – Его тон не допускал возражений. Они пролепетали «да», и он переключился на меня: – Кексик, хочешь, чтобы твоя охрана выставила эту женщину и ее дочь из здания?

— Клара, будь благоразумна, – захныкала мать.

Эви фыркнула, а я покачала головой. Благоразумие – это признать очевидное и действовать.

— Да. Я хочу, чтобы их вывели с территории и зафиксировали их поведение в протоколе.

Когда им указали на дверь, они без сопротивления пошли к выходу, а Эви последовала за ними.

— Мне лучше вас оставить наедине, чтобы вы могли спокойно обсудить эту историю с «будущей женой». И, Клара, – она притянула меня к себе и обняла, – прости, что я сказала твой адрес Дому, когда он позвонил. Но я люблю тебя. Помни: я люблю тебя.

Я попыталась ее отблагодарить, но она подняла руку:

— Никаких «спасибо» в семье. – Затем она тоже исчезла.

Тишина повисла в воздухе – густая, пропитанная вопросами, болью и эхом недавно разыгравшейся сцены. Я решила заполнить ее ложью.

— Она обычно так не ведет…

— Клара, ты отвратительно врешь. И я тебе это не раз говорил.

Я вздохнула, и по моей покрасневшей щеке скатилась слезинка.

— Верно.

В одно мгновение он оказался рядом и заключил меня в объятия, позволив дать волю слезам и излить накопившуюся боль. Боль от потери матери и сестры и той иллюзии, которую я лелеяла на протяжении многих лет.

— Тебе, думаю, известно, что значит любить идею, – пробормотала я.

Он кивнул, уткнувшись в мои волосы, и провел ладонью по кудрям.

— Иногда реальность превосходит любую идею.

Мне пришла в голову мысль, что, возможно, он имел в виду нас, но я тут же вспомнила сводную сестру Эви, с которой меня мало что связывало, и тем не менее она встала на мою защиту так, как родная сестра никогда бы не сделала.

— Сегодня я никуда не уйду. Будем лежать в постели почти весь день. Тебе нужен отдых. Ты всю ночь собирала вещи, да?

— Нет… Ну, может, и да, – вздохнула я. – Раньше ты не разрешал себе спать в постели с женщиной, Доминик.

— Да, но теперь это моя кровать, лишь когда ты в ней. – Он потер шею и на секунду устремил взгляд к потолку. – Прошу тебя, Клара. Позволь мне уснуть здесь рядом с тобой, а потом я оставлю тебя в полном покое на целую неделю. Клянусь. Неделя, чтобы ты смогла все взвесить.

Я прикусила щеку, смахнула слезы и невольно вздрогнула, проступившее на коже раздражение уже давало о себе знать.

— Черт возьми, детка. Дай мне позаботиться о тебе. Хотя бы сегодня. И нужно показаться врачу.

Я кивнула, мне не хотелось ничего обдумывать. Я вымоталась до предела. Не было сил ни пререкаться с ним из-за его желания спать рядом, ни бороться с собственным сердцем, которое все равно тянулось к нему. Рухнув на постель, я бросила:

— Спи на своей половине, Доминик Харди.

Он тоже лег в кровать, и, хотя я находилась у самого края своей половины, он схватил меня и перетянул к себе, прижавшись сзади.

— Только если ты будешь со мной на моей стороне.

* * *

Я спала как младенец, а утром обнаружила на столе завтрак – яйца, приправленные паприкой, – и записку:

Завтрак для моего кексика. Не вздумай говорить, что я сбежал до восхода, если сама собиралась меня выгнать. Одна неделя, кексик. Одна.

Попытки скрыть сыпь на щеках и боль в суставах на протяжении рабочей недели казались тщетными, так что я и пробовать не стала. Сотрудники подстраховывали меня, когда это требовалось, а требовалось это почти каждый день, учитывая, насколько насыщенным оказался график после торжественного открытия. День за днем я все глубже погружалась в привычную рутину.