Книга Вера для мажора. Услышь меня, страница 30 – Ника Оболенская

— Она возглавляет отдел пиара… — раздается из-за спины напряженный голос отца.

Оборачиваюсь и смеряю эту долбанную пиарщицу злым взглядом. Ну прямо сама невинность.

— И давно ты с ней спишь? — игноря сучку, продолжаю пробивать страйки.

— Тимофей!

От гнева у отца вена вздувается на лбу, лицо багровеет. Он несколько раз дергает галстук, будто ему не хватает кислорода. Хотя сплит ебашит так, что у меня спина уже заледенела.

— Леша! — с криком бросается к нему сучка Таня и помогает ослабить узел. — Сердце, да?!. Сейчас… сейчас, попей воды…

Она подает ему стакан и выщелкивает из стандарта пару таблеток. И все с такими взглядами, что только слепой не заметит очевидного.

Отец изменяет маме. Изменяет, даже, сука, особо не скрываясь. И судя по их воркованию — давно.

С силой стискиваю зубы. Горечь растекается во рту маслянистой пленкой, не сплюнуть, не сглотнуть.

Стою и смотрю на эту сраную Санта Барбару и хочется, блядь, просто убиться об стену.

Но я, механически переставляя ноги, сваливаю отсюда нахрен, пока у меня самого не случилась остановка сердца.

Ебаная кринжатина.

Отец появляется в лаундже, когда на город опускается тьма.

Очень, блядь, символично.

— Хай! — неловко салютую ему стаканом с вискарем и едва не задеваю колбу кальяна. Он угрожающе покачивается, уголь с чаши сваливается на обивку дивана, прожигая в ней дыру.

— Нажрался как свинья! — рычит на меня отец.

— Пил за счастье молодых, — отбиваю, еле ворочая языком, и тянусь за бутылкой. — На свадьбу можете не приглашать…

— Перестань паясничать!

Батя споро отбирает у меня пойло.

— Эй! — Возмущенно провожаю бутылку взглядом. — Я еще… не закончил…

— Зато я — да!

Отец нависает надо мной скалой. Даже ловлю ощущение, что мне снова десять, и меня сейчас поставят в угол.

— Я же просил тебя завязать со всем этим дерьмом… — с тяжким вздохом произносит он.

— Сорян. — Дергаю плечом и зажимаю губами мундштук. — В свете вновь… э-э-э… открывшихся обстоятельств нельзя было… не на-ка-ти-ть…

Брезгливо оглядев соседнее с диваном кресло, батя усаживается в него.

— Давай поговорим, сын, — начинает он.

Избегая смотреть ему в глаза, молча выпускаю в небо кольца ароматного дыма, голову ведет как на американских горках.

— Ты знаешь, что я любил твою маму. Но мы с ней давно уже чужие друг другу, — ровно произносит отец, следя за расползающимися в ночном воздухе колечками. — И, по-хорошему, нам нужно было это прекратить еще несколько лет назад. Но мы старались ради тебя…

Хмыкаю.

Ага. Пиздец, как старались. Дома от скандалов стекла дрожали.

И один хуй, я чувствую себя беспризорником, потому что два некогда родных человека рвут нашу семью на куски.

— Твоя мать сама подала на развод.

— Ага, — киваю, — после того, как узнала, что ты шпилишь эту… как там ее?.. — Кручу рукой в воздухе. — Наташа? Света? Погоди, там что-то простецкое… А-а-а, точно… Таня!

— Не нарывайся, — он отзывается глухо в ответ, и наступает неловкая пауза.

Я не хочу ее заполнять бессмысленными разговорами. Я и нажрался только потому, что есть большая вероятность — под этой убойной седацией я точно не втащу папаше в бубен.

Тело в мясо. Даже палец тяжело поднять. Не то, что кулак сжать.

— Это наше с мамой решение. — отец первым нарушает тишину. — Прими это как мужчина.