Книга Измена. Не твой сын, страница 17 – Лиссбет Котцова

— Вчера ненавидела, — сказала она.

За дверью тихо шмыгнули носом.

— А сегодня?

— Сегодня я не успеваю. Слишком много новых людей, которых надо ненавидеть.

Он молчал.

— Папу, например, — добавила Соня. — Бабушку. Того мужика у ресторана. Того другого мужика у дома твоей мамы. Еще, возможно, вселенную. Ты в очереди, но не первый.

В ванной послышался слабый, почти незаметный звук.

Не смех. Но что-то близкое.

Соня выдохнула.

— Откроешь?

— Нет.

— Ладно. Тогда я сяду тут.

Она сползла по стене на пол и села напротив двери, подтянув колени к груди.

Коридор был полутемным. Из кухни доносились приглушенные голоса Анны и бабушки. Лев где-то тихо плакал. В квартире пахло сыром, мокрой одеждой и страхом.

— У тебя правда не было сестры? — спросила Соня.

— Если бы была, я бы знал.

— Не факт.

— Почему?

Соня горько усмехнулась.

— Потому что вчера утром я тоже думала, что знаю всех своих братьев.

За дверью стало тихо.

Потом Тимур сказал:

— Я не хотел быть твоим братом.

Соня кивнула, хотя он не видел.

— Я тоже.

— Тогда почему ты сказала “технически”?

— Потому что если мы будем делать вид, что это неправда, получится как у взрослых. Они делают вид — а потом кто-то приходит на праздник с ребенком, кто-то пропадает, кто-то оказывается живым или умершим, и все стоят с лицами “ой, как неожиданно”.

Тимур не ответил.

Соня вдруг подумала: ему всего семь. Леву девять, и он еще спит с мягким тигром, когда боится грозы. А Тимур говорит так, будто давно понял, что мир небезопасен, просто не знает, как это называется.

— Я видела переписки твоей мамы с папой, — сказала она.

Дверь резко дернулась, но не открылась.

— Ты читала?!

— Да.

— Нельзя!

— Знаю.

— Это мамино!

— Знаю.

— Тогда зачем?!

Соня закусила губу.

Потому что хотела доказать, что Лина плохая. Потому что хотела найти там что-то мерзкое, чтобы ненавидеть было проще. Потому что хотела увидеть, как отец писал другой женщине, и сделать себе еще больнее, чтобы боль наконец стала понятной.

— Потому что я злая, — сказала она. — И потому что хочу знать, сколько лет мой отец нам врал.

Тимур за дверью дышал тяжело.

Анна смотрела на фотографию девочки и не могла вдохнуть.

Не потому, что девочка была похожа на Лину. Хотя была. В овале лица, в прямом взгляде, в тонкой линии губ. И не потому, что в ее глазах было что-то марковское — серое, внимательное, слишком взрослое для ребенка.

Страшнее всего было красное ведерко.

Такое же, как на фотографии Тимура у моря.

Не похожее. Не “почти”. То же самое: с желтой ручкой, с наклейкой в виде облупившейся рыбки сбоку.

Анна увеличила снимок пальцами. Изображение рассыпалось пикселями, но ведерко осталось узнаваемым.

Маша.

Если это действительно Маша, значит, она жива.

Если она жива, значит, Лине сказали, что ее дочь умерла.

Если Лине солгали о смерти ребенка, значит, кто-то все эти годы знал, где девочка.

И этот кто-то сейчас написал Анне: “Она не ваша.”

Анна почувствовала тошноту.

Не вашу.

Как будто дети бывают чьими-то вещами. Как будто их можно передавать, прятать, хоронить в документах, возвращать в нужный момент или стирать из чужой памяти.

Она прислонилась к стене.

Из комнаты Льва доносились голоса. Соня что-то говорила Тимуру — негромко, нарочито спокойно. Лев периодически вставлял короткие фразы. На кухне мать Анны тихо мыла посуду, хотя ужин давно был окончен. Она всегда мыла посуду, когда не знала, как помочь.