Книга Генеральный папа, страница 45 – Алёна Амурская, Ника Лето

Сон? О каком сне может идти речь? В моей голове, как в испорченном калейдоскопе, крутятся два сценария на завтрашнее утро. И оба — катастрофические.

Первый вариант хоть и маловероятен из-за девочки, но всё же лезет в мысли: завтра ровно в девять ноль-ноль Зарубин с брезгливой гримасой прикажет аннулировать мой пропуск и вышвырнет меня на улицу за сексуальные домогательства к генеральному директору. Я потеряю работу, деньги... и папины долги вместе с маминой ипотекой раздавят нас окончательно. И я никогда не смогу объяснить ему, что это была нелепая случайность.

Но второй сценарий пугает меня ещё сильнее.

Что если он решил, будто я торгуюсь? Что мой испуганный лепет и бегство — это просто элемент игры, кокетство, попытка набить цену? И что, если завтра он хладнокровно позовёт меня к себе в кабинет, запрёт дверь и потребует... отработать этот предложенный им «расширенный прайс»?

Ведь он купил меня. Официально. На бумаге, с моей подписью. И теперь я заперта в его мире, где нет ни законов, ни свидетелей. Только он, его власть и тяжёлый от возбуждения взгляд.

Я прижимаюсь к спящей Юле, ища в соседстве маленького ребёнка хоть какой-то островок безопасности.

— Господи... — шепчу я в темноту, кусая губы. — Во что же я вляпалась...

Завтрашнее утро кажется мне эшафотом, к которому я сама привязала себя добровольно. И самое страшное, что мне некуда бежать.

Аня

Я не сплю почти всю ночь.

Ну, то есть технически я лежу с закрытыми глазами, притворяясь, что меня нет в этой вселенной. Юля мирно сопит рядом, вцепившись в мою пижаму, а я прокручиваю в голове одну и ту же ужасную сцену на кухне. Снова и снова. Как я стою на коленях. Как он держит мои руки. Как я чувствую под ладонями эту пугающую, наливающуюся жаром твердость. Как он шепчет про «расширенный прайс-лист».

Господи.

Я зарываюсь лицом в подушку и тихо, чтобы не разбудить Юлю, стону в неё от стыда. Я никогда в жизни не была в такой дурацкой, унизительной ситуации. Даже в школе, когда Витька Сорокин при всех прочитал мою любовную записку вслух на перемене, было не так стыдно. Потому что тогда это была просто детская влюбленность, а сейчас…

Сейчас я трогала член своего босса.

Даже не так. Я яростно оттирала сок на его брюках, а он взял и прижал мои руки к себе. Хотя какая, в сущности, разница? Со стороны это выглядит одинаково. Как будто я решила подкатить к генеральному самым откровенным способом.

Мне хочется провалиться сквозь землю.

Но самое страшное даже не это. Самое страшное — что я не могу забыть, как оно ощущалось. Горячо. Туго. Пульсирующе. Мои ладони до сих пор помнят эту форму, этот вес, эту чужую и пугающую жизнь, которая билась под тканью.

Я злюсь на себя за то, что вообще это запомнила.

Я злюсь на него за то, что он не дал мне отстраниться, за то, что говорил эти гадкие вещи про цену и услуги, за то, что смотрел так, будто я — аппетитный кусок шашлыка на его тарелке.

Я злюсь на весь мир.

Под утро я все-таки проваливаюсь в тяжёлый, тревожный сон, полный обрывков кошмаров. Мне снятся стеклянные коридоры, в которых я бегаю босиком, а за мной гонится кто-то большой и тёмный. Потом я падаю, и этот кто-то нависает надо мной, и я чувствую его дыхание на своей шее…

Я просыпаюсь от того, что Юля трясёт меня за плечо.