Книга Генеральный папа, страница 22 – Алёна Амурская, Ника Лето

Мы выходим в коридор, и я чувствую, как на нас обрушивается тишина приемной.

Девушки-секретарши, которые еще час назад смотрели на меня как на чучело, сейчас замерли за своими столами, как статуи. Их глаза — накрашенные, ухоженные, с идеальными стрелками — провожают нас до самых лифтов. Я слышу, как за спиной шепчутся, но слов не разбираю. И, честно говоря, не хочу разбирать.

Серый нажимает кнопку вызова лифта, и я встаю чуть впереди него, чтобы Юля не видела его широкую спину в черной форме. Девочка и так на взводе: каждые две секунды вздрагивает, когда в коридоре кто-то проходит, и сжимает меня с такой силой, что, кажется, скоро на моих ключицах останутся синяки.

Лифт приезжает с мелодичным звоном, и мы заходим внутрь.

— На первый? — уточняет Серый, нажимая кнопку.

— Да. Отдел обеспечения, — киваю я.

Пока лифт едет, я пытаюсь успокоить собственное сердцебиение. В голове крутится только одна мысль: как я сейчас зайду в наш опен-спейс? В чем я? В грязной, порванной блузке, с растрепанными волосами, с чужим ребенком на руках и личным охранником генерального директора за спиной.

Зинаида Петровна меня убьет.

Или не убьет. Потому что, наверное, ей уже позвонили из кадров. Или из юридического. Или сам Зарубин ей пригрозил, что отправит мести дворы. От этой мысли мне становится одновременно смешно и страшно.

Двери лифта открываются, выпуская нас в длинный коридор с потертым линолеумом и флуоресцентными лампами под потолком. Здесь пахнет дешевым кофе из автомата, офисной пылью и, кажется, безысходностью. Мой родной запах.

Юля морщит носик.

— Туда, — указываю я налево, и Серый кивает, становясь чуть ближе ко мне, чтобы прикрыть нас со спины.

Мы заходим в опен-спейс, и время останавливается.

Сначала я слышу только собственное дыхание и тихое сопение Юли. А потом наступает тишина. Не та, которая бывает, когда все заняты работой, а та, которая накрывает комнату, когда туда заходит что-то абсолютно неправильное.

Клавиатуры замолкают. Телефонные разговоры обрываются на полуслове. Даже принтер, который вечно скрежещет в дальнем углу, вдруг перестает издавать звуки, словно тоже замер в изумлении.

Я чувствую на себе взгляды. Десятки взглядов.

Вот Ирочка замирает с чашкой кофе у губ. Вот Петрович, вечно небритый и вечно в одном и том же свитере, перестает жевать бутерброд и смотрит на меня так, будто я — привидение. Вот знакомые девчонки, которые всегда обсуждают свои шопинги в перерывах, откладывают в сторону глянцевые журналы и вытягивают шеи.

Я иду к своему столу в дальнем углу, чувствуя, как щеки заливаются краской. Серый за моей спиной пыхтит, как паровоз, и его тяжелые шаги гулко отдаются в бетонном полу. Он оглядывает помещение так, будто здесь вот-вот начнется вооруженное нападение.

Юля, почувствовав напряжение, жмется ко мне ещё сильнее и тихо скулит.

— Всё хорошо, маленькая, — шепчу я, гладя её по спутанным кудряшкам. — Мы уже почти пришли.

Мой стол — маленький, замызганный, заваленный бумагами и накладными. Моя любимая кружка с надписью «Лучший день — это сегодня», которую мне подарила мама на Новый год. Мои сменные туфли на низких каблуках. Моя сумка, в которой лежат ключи от дома, проездной и пачка влажных салфеток.

Я пытаюсь одной рукой открыть ящик, но Юля висит на мне, и это практически невозможно.