Книга Искатель, 2010 №5, страница 3 – Валерий Цуркан, Сергей Борисов, Виктор Сумин

Честно говоря, я не знаю, для чего и кому нужна полная копия его памяти. Оцифрованную личность Толстого передадут в другой отдел, а что они там будут делать с этими записями, меня не должно волновать. Но все же волновало. Мы не раз беседовали на эту тему.

— Как они используют это? — спросил я однажды.

— Давай порассуждаем, — предложил Генрих. — Вариантов много. Прогоним их?

— Можно использовать для литераторов, — Андрей сразу же принял правила игры. — Зачем корпеть над томами воспоминаний, проще заглянуть в душу Гоголя. Информация куда достоверней, чем мемуары его знакомых. Бедному автобиографу, читающему кучу противоречащих друг другу книг, приходится выбирать между несколькими относительными истинами. А тут вот она, голая правда!

— В том-то и дело, что голая! — сказал Димка. — Представляете, приходишь в библиотеку (или как там она будет называться), заказываешь Гоголя, и его вываливают перед тобой со всеми потрохами — темных желаний у каждого хватает! Пошариться на таинственном чердачке не откажется ни один критик, любой из этой братии тут такого нашарит, что Гоголь в гробу веретеном вертеться будет!

— Да, им только дай повод, они под такое подведут, что в пятьсот лет не отмоешься, — заметил Володя. — Не хочется мне им Гоголя на растерзание отдавать.

— Есть другой вариант, — сказал Генрих. — Представьте недалекое будущее. Дикарские нравы цивилизованного общества. И вдруг среди них появляются Гоголи, Достоевские, Пушкины, Толстые. Они должны будут возродить понятия об этике, морали, Родине, семейных ценностях.

— Их не услышат, — возразил я. — Чем цивилизованней в нашем понимании общество, тем хуже у него со слухом. Это во-первых. А во-вторых — откуда им там взяться? Все они умерли, как тебе известно, в девятнадцатом и начале двадцатого веках. А один из темп-законов говорит о том, что прошлое изменять нельзя.

— Я же говорю о завтрашнем дне. Изменение будущего не затронет прошлого, и потому оно вполне законно. Допустим, что двадцать лет спустя люди научатся вкладывать в головы клонов личностные записи? Клан мышкой — и гений вот он, стоит перед тобой.

— Заклюют они твоего гения, — вставил Димка.

Больше вариантов использования наших записей в тот день никто не предлагал...

Работа шла полным ходом. Я практически не вмешивался, лишь время от времени корректировал машину. Поток мыслей, образов и обрывки воспоминаний Толстого проходили сквозь мой мозг. Общение, тем более мысленное, с людьми столь высокого полета доставляет мне неописуемое чувство праздника. Но праздник этот и радостен и труден одновременно.

Просматривая воспоминания Толстого, я вдруг заметил темную заостренную тень ястребиного клюва. Вскоре увидел и сам челнок, стоявший во дворе дома в Ясной Поляне. Номера на его борту не разглядел и к тому же не мог сообразить, как он оказался в Ясной? Судя по отражению Льва Николаевича, которое я успел рассмотреть в оконном стекле, он был молод, ретроспекция относилась примерно к шестидесятым годам девятнадцатого века. Но ведь он умер на станции Астапово, по дороге в Новочеркасск, в домике начальника станции.

Почему темпер находился в Ясной, а не в наглухо зашторенной комнате, куда его отправили? Ведь мы полгода готовились к изъятию графа Толстого. Известно было, что до самой смерти его не оставляли близкие, и нам приходилось отправлять машину за машиной, держать их в том пространстве между временем и невременем, откуда челночник мог видеть все, что происходило в комнате. И нашли ведь небольшой отрезок времени, минут пять, когда Толстой оставался в одиночестве. И после всего этого — грубейшая ошибка, которая исказит течение времени. Или уже...