Книга Вижу тебя, Лили, страница 68 – Анна Флин

Софи закатывает глаза, но с мягкостью, а не раздражением:

— Я серьёзно. Не нравятся мне такие. Слишком много тени вокруг. И да, – добавляет она уже тише. – Рада, что ты его отшила.

В ответ только киваю.

Внутри, под слоем усталости и злости, медленно формируется более холодная, хрупкая мысль: если Ник действительно тот, кто шлёт письма, следит и дышит в трубку, рано или поздно он ошибётся. Скажет лишнее.

В этот момент всё станет на свои места.

Пока я только расставляю фигуры на доске. И впервые за долгое время не позволяю ни одному игроку думать, что он ходит в одиночку.

Снег ещё не лёг по-настоящему, но воздух уже пахнет зимой. Он хрусткий, чистый, с тонкой примесью хвои, пряностей, апельсиновой цедры и чего-то неуловимо детского – как будто весь город затаил дыхание в ожидании чуда.

Стою у витрины и цепляю к верхнему углу старую гирлянду с тёплым жёлтым светом. Пальцы немного мёрзнут – стекло холодит, металл крючков обжигает, но это приятный холод. Правильный. Под ногами шуршит распоротая коробка с надписью «Christmas»: мишура, мятые бумажные звёзды, несколько облупившихся игрушек, связка коричных палочек и высушенные кружочки апельсина, которые мы с бабушкой каждую зиму развешивали на лентах.

Из маленькой колонки на прилавке тихо играет инструментальная «Have Yourself a Merry Little Christmas». Без слов – только фортепиано и чуть-чуть скрипки. И всё равно я слышу: let your heart be light… Слышу бабушкин голос поверх музыки – низкий, слегка хрипловатый:

«Лилиан, подвесь звезду повыше. Нет, ещё выше!»

Уголки губ сами собой поднимаются. В груди чуть тянет – привычная боль, но не такая острая, как была в начале лета. Словно шрам, который ноет на погоду, но больше не рвётся кровью.

Отступаю назад, щурюсь, оцениваю витрину: гирлянда мягко отражается в стекле, на подставке – три книги о Рождестве, рядом – наша старенькая жестяная банка из-под печенья, куда я кладу конфеты для детей. Чуть левее – миниатюрная ёлка в металлическом ведёрке, усыпанная крошечными деревянными сердечками.

Неплохо. Почти как в те годы, когда бабушка клала ладони мне на плечи и говорила: «Ну вот, Лилиан. Теперь можно встречать Рождество. Остальное как-нибудь выдержим».

Теперь «остальное» выглядит иначе.

Я живу у Генри. Гостевая комната так и называется – «комната Лили», хотя он ни разу не произнёс это вслух. Кейси уехала в кампус и теперь приезжает редкими, шумными набегами: с чемоданом, смехом, пересказами лекций и крошками от печенья на диване. Дом стал тише. Чем-то напоминает меня: вроде всё на месте, всё работает, всё «правильно», но внутри – пустота, которой раньше не было.

Каждое утро я еду в магазин, вечером возвращаюсь. Генри иногда подвозит меня, иногда хожу пешком или добираюсь автобусом. Мы выработали осторожный, бережный режим общения: он не лезет с расспросами, я не играю в героя, просто говорю, если совсем плохо. По вечерам мы иногда пьём чай, и он рассказывает истории про бабушку. Я слушаю.

А вот Ника в этой конфигурации больше нет.

После той ссоры в магазине он исчез. Сначала просто перестал заходить в магазин. Я боялась, что он вернётся. Прислушивалась к реву мотора каждый раз, когда мимо проезжал мотоцикл. Дёргалась, когда колокольчик над дверью звенел слишком резко. Пальцы сами тянулись к телефону – проверить, не написал ли.