Книга Контракт на любовь, страница 16 – Яра Славцева

— Ты солёная, — сообщил Степан, когда я наклонилась поправить ему воротник перед ужином.

— Это дождь.

— Нет, — сказал он с экспертным видом. — Это нервы.

Захар закашлялся так подозрительно, что я сразу поняла: смеётся. Мой старший сын вообще смеялся редко, но метко, и чаще всего в те моменты, когда кто-то внезапно попадал в правду, даже не целясь.

— Спасибо, доктор, — сказала я Степану. — Какие ещё диагнозы?

— Ты злая и грустная, — сообщил он. — И хочешь кусатники.

— Все хотят кусатники, — мрачно отозвался Захар, не отрываясь от тетради.

— Конфеты, — автоматически поправила я.

— Нет, мама, — возразил Степан. — Если они кусаются зубами, значит кусатники.

Логика была безупречной. Я даже спорить не стала.

За ужином всё держалось на волоске. Степан размазывал пюре так, будто создавал современное искусство. Захар мрачно ковырял котлету. Я пыталась жевать и не смотреть каждые три минуты на телефон, лежащий экраном вниз рядом с кружкой.

Потому что рядом с кружкой лежала визитка.

Белая. Плотная. Спокойная. Раздражающе уверенная в себе, как и её владелец.

Я несколько раз мысленно сказала себе, что это бред. Что я не позвоню. Что даже думать об этом унизительно. Что у меня есть достоинство, остатки разума и вполне заслуженная неприязнь к мужчинам, которые предлагают фиктивный брак как будто это ипотечная программа.

Но потом Степан случайно уронил ложку, Захар вздохнул так, будто жизнь уже кончена, а я вдруг слишком отчётливо представила, как Вера Павловна вытаскивает нас в суде наизнанку. Как задаёт вопросы о доходах. О жилье. О стабильности. О том, сколько заказов у меня в месяц. О том, где спят дети. О том, могу ли я гарантировать им нормальные условия.

И тут стало по-настоящему страшно.

Потому что ответов у меня не было.

Потому что любовь к детям — это прекрасно, но суд любит бумажки, квадратные метры и банковские выписки.

Потому что я могла сколько угодно быть гордой, но гордость, к сожалению, не считалась юридическим аргументом.

Захар отложил вилку.

— Что случилось? — спросил он.

— Ничего.

Он посмотрел на меня тем особенным взглядом, от которого мне всегда хотелось одновременно обнять его и выдать ему премию за невыносимую наблюдательность.

— У тебя лицо, как перед грозой.

— Спасибо. Очень женственно.

— Я не это имел в виду.

— Я знаю.

Степан посмотрел на нас обоих и тоже насторожился. Маленькие дети не понимают формулировок, но прекрасно считывают температуру воздуха в доме.

— Мам, — спросил он тихо, — нас опять будут ругать?

У меня внутри что-то болезненно скрутилось.

— Нет, солнце. Никто вас не будет ругать.

— А баба Вера?

Даже имя её у него звучало так, будто он говорит о неприятной погоде или зубном враче.

— Баба Вера не имеет права вас трогать, — сказала я твёрдо, хотя сама уже не была ни в чём уверена.

Захар медленно выпрямился.

— Она хочет нас забрать?

— Нет, — ответила я слишком быстро.

Он сузил глаза.

— Мам.

Вот ведь господи. Одиннадцать лет, а интонация как у следователя по особо важным делам.

— Она хочет проблем, — сказала я осторожно. — Но я не дам ей вас трогать.

— Как? — спросил Захар.

Хороший вопрос.

Очень.

Я открыла рот и поняла, что врать больше не могу. Не им. Не сегодня. Не после всех этих месяцев, когда каждый новый день и так был маленьким экзаменом на доверие.