Книга Развод с драконом. Я исцелю твой род без тебя, страница 35 – Алекс Скай

Каэль шагнул вперёд.

— Что?

— Я успел спасти только часть.

Архивариус достал из сумки обгоревший край книги. Не целый том — несколько листов, сшитых почерневшей нитью. Половина строк исчезла в огне, края крошились, но в середине одного листа ещё можно было прочесть запись.

Эвелина взяла её осторожно.

Чернила расплылись, но не до конца.

«В ночь заключения брачного союза лорда Каэля Ардана и леди Эвелины Белой Ивы в северной башне зарегистрировано рождение девочки…»

Дальше часть строки сгорела.

Ниже сохранилось одно слово.

«Скрыть.»

Эвелина подняла глаза.

Каэль смотрел на запись так, будто земля под ним исчезла.

А наверху, в голубой комнате, Лира вдруг закричала во сне.

Лира кричала так, будто её звали из-под земли.

Эвелина сорвалась с места раньше, чем успела понять, что делает. Обгоревшая запись едва не выскользнула из пальцев, но Каэль успел подхватить лист, и это короткое движение — привычное, почти семейное, как будто они всё ещё могли действовать вместе без слов, — больно кольнуло её под рёбра.

Она не остановилась.

Лестница Белой Ивы встретила её скрипом седьмой ступени, потом быстрым топотом за спиной: Мира, Брина, Рен, несмотря на запрет, и Каэль — тяжелее, ровнее, сдержаннее остальных. Дом гудел, будто встревоженный улей. Внизу старый архивариус что-то сказал Томасу, но слова потерялись за новым криком Лиры.

— Мама! — звала девочка. — Не отдавай меня!

Эвелина распахнула дверь голубой комнаты.

Лира сидела на кровати, запутавшись в одеяле. Глаза распахнуты, лицо мокрое от слёз, но она была уже не во сне. Она смотрела на угол комнаты, где висела старая вышивка с белой ивой, и дрожала всем телом.

— Я здесь, — Эвелина опустилась перед кроватью на колени. — Лира, смотри на меня. Ты дома. Ты в Белой Иве.

Девочка вцепилась в неё так крепко, что стало больно.

— Она сказала, что я родилась не для себя.

Эвелина замерла.

На пороге остановился Каэль. Его лицо, и без того бледное после ночи у древней арки, стало почти серым. В руке он всё ещё держал обгоревшую запись.

— Кто сказал? — тихо спросила Эвелина.

Лира мотнула головой.

— Я не видела лица. Только голос. И серебро. Много серебра. Она сказала, что если меня запишут, дом расколется. Если спрячут — дом выживет.

Мира, стоявшая у двери, тихо выдохнула сквозь зубы.

— Селеста.

Каэль не возразил.

Эвелина почувствовала это молчание всем телом. Раньше он бы сказал: «Мы не знаем точно». Или: «Не обвиняй без доказательств». Теперь он стоял рядом с доказательством в руке и не прятался за осторожность.

— Лира, — сказала Эвелина мягче, хотя внутри всё сжалось от ледяной ярости. — Ты помнишь что-нибудь ещё?

Девочка кивнула и тут же зажмурилась, будто кивок сам по себе был страшным.

— Колокола. Пели колокола, как на празднике. И все говорили про свадьбу. Про вас. Про лорда Каэля. Я была маленькая, совсем… нет, я не была маленькая, я только родилась. Но я помню не глазами. Кто-то держал меня и плакал. А потом сказала женщина: «Уберите её до рассвета. Брачная клятва уже подняла Белую Иву слишком высоко».

Эвелина медленно подняла взгляд на Каэля.

Он смотрел не на неё — на Лиру.

Впервые в его лице не было ни защиты рода, ни попытки удержать себя. Только потрясение. И то страшное понимание, которое приходит, когда человек видит: беда началась не вчера, не на Совете, не в день развода, а в ту самую ночь, которую он считал началом счастья.