Книга Свобода без корсета, страница 48 – Людмила Вовченко

Сначала отец водил его туда мальчиком. Александр помнил огромные залы, где воздух дрожал от грохота станков, белую пыль хлопка на рукавах рабочих, влажное тепло красильни, запах масла, шерсти, пара, дерева. Помнил руки отца — большие, спокойные, всегда чуть шершавые, хотя Арман де Бомон уже давно мог не прикасаться ни к одному станку.

— Никогда не руководи тем, чего не понимаешь, — сказал отец, когда Александру было четырнадцать. — И никогда не думай, что человек у станка глупее тебя только потому, что ты стоишь в чистой рубашке.

Позже был Гарвард.

Америка.

Фабрики, где всё было быстрее, грубее, громче. Мужчины, которые ругались без изящества, но считали хорошо. Инженеры, способные за ужином нарисовать на салфетке решение проблемы, над которой французский совет директоров спорил бы три месяца. Рабочие цеха, где Александр впервые сбил костяшки в кровь, пытаясь доказать самому себе, что не является бесполезным наследником с красивой фамилией.

Он не любил рассказывать об этом в обществе.

Светские дамы восхищённо округляли глаза, когда слышали «Гарвард», и теряли интерес, когда разговор переходил к влажности хлопкового волокна.

Маргарита Лакруа не потеряла бы.

Эта мысль появилась тихо, но уверенно.

Он нахмурился.

Два дня назад он видел о ней совершенно другое.

Мадемуазель Лакруа не была ему незнакома.

Не близко, конечно.

Париж был большим городом только для бедняков и туристов. В определённых кругах все рано или поздно видели всех. Особенно если женщина была молода, хороша собой, владела ателье с приличной тётиной репутацией и появлялась на благотворительных вечерах в платьях, которые умела носить чуть лучше, чем позволял её скромный статус.

Прежняя Маргарита Лакруа была красивой.

Это он помнил.

Тонкая талия, тёмные волосы, большие серо-зелёные глаза, умение улыбаться так, будто она одновременно благодарна за внимание и надеется получить больше. Не вульгарно. Нет. Скорее по-девичьи мечтательно, почти трогательно. Она была талантлива, но мягка. Слишком часто оглядывалась на чужое мнение. Слишком легко уступала. Слишком заметно надеялась, что богатый заказ, удачное знакомство или благосклонный мужчина помогут ей подняться выше.

Он не презирал её.

Презрение требовало больше интереса.

Она просто казалась ему понятной.

А понятные люди редко задерживались в памяти.

Он видел её однажды на вечере у мадам Ривьер. Она стояла у окна в голубом платье собственного пошива, красивом, но чуть перегруженном кружевом. Рядом какой-то виконт рассказывал ей скучную историю, а она смеялась слишком старательно. Потом мимо прошёл Жюль Лакруа — кузен, если Александр не ошибался, — и она мгновенно напряглась. Едва заметно. Так напрягаются люди, привыкшие ждать неприятностей от одного конкретного голоса.

Тогда Александр это отметил и забыл.

Сегодня перед ним стояла другая женщина.

Тело — то же.

Глаза — те же.

Но внутри словно заменили нить.

Прежняя Маргарита была тонким шёлком, который можно смять неосторожным движением.

Новая — стальной проволокой, обтянутой бархатом.

Она не заискивала перед матерью.

Не пыталась понравиться ему.

Не смущалась, когда спорила.

Не торговала красотой.

Не просила одобрения.

И что страннее всего — она думала.

Быстро.

Точно.

С профессиональной злостью.