Книга Небесный город, страница 107 – Критика Рао

— Что ты потерял, Ираван?

Ираван бросился в Момент, его восприятие разделилось, он с надрывом начал траектировать.

— Я потерял себя, – взревел он.

Трава вокруг них взметнулась, превратившись в колючие кактусы, в лес смертоносных шипов, едва не задевавших их обоих. Ираван тяжело дышал, грудь вздымалась, спокойствие Момента было омрачено его бурными эмоциями.

Бхарави застыла, уставившись на него, на светящиеся лозы, извивающиеся у него на коже.

Он ответил на ее взгляд, и сердце бешено застучало у него в груди.

В Моменте перед ним затрепетал Резонанс, блестящий как зеркало, подвижный, как ртуть, ждущий.

Медленно, очень медленно, не сводя глаз с Бхарави, Ираван остановил траектирование и покинул Момент.

Резонанс исчез. Сине-зеленый свет погас. Деревья на террасе с легким шелестящим звуком отступили и снова превратились в траву.

В ужасе от того, что он сказал и сделал, Ираван уронил голову на руки. Два пути снова мелькнули у него в сознании – пути, которые, как он теперь знал, преследовали его всю жизнь. Он оказывался на этой развилке на каждом шагу, в каждое мгновение, и всегда делал неправильный выбор, и развилка всплывала в сознании снова и снова. Кем он становится? Что онделает? Никакого отпущения грехов не происходило.

— Этот человек, которым я являюсь, – прошептал он. – Этот…Ираван. Я больше не знаю, кто я, не знаю, кем я должен быть. Я смотрю внутрь себя и вижу лишь вечное падение там, где должна быть остальная часть меня. Я пытаюсь заполнить эту дыру, будучи архитектором, мужем, советником, но она становится только шире и ненасытнее. Правда в том, что меня не волнует ашрам, меня не волнует Ахилья, и часть меня убеждена, что заботиться обо всем этом бессмысленно, пока я не пойму, кто я на самом деле.

Ужас того, в чем он признался, захлестнул его, но остановиться Ираван уже не мог.

— Ты просишь меня сбалансировать известные невозможности, – прошептал он, – а я изо всех сил пытаюсь и не могу уравновесить даже свои простейшие личности.

Его грудь вздымалась и опускалась. Он осознавал, как сильно обнажился перед Бхарави, дал ей все необходимое, чтобы у него отсекли способность к траектированию и оставили в состоянии даже худшем, чем у Манава. Все его тело дрожало от ужаса и облегчения.

Когда Бхарави коснулась его плеча, Ираван вздрогнул, будто она ударила его.

Бхарави не произнесла ни слова. Она гладила его по спине мягко, ритмично, успокаивающе, снова и снова, будто он был ребенком.

Они сидели вместе на террасе в сгущающихся сумерках, позволяя тишине разрастаться между ними.

За окном забрезжил рассвет, и сквозь щели в деревянной раме пробивался аромат прохладного воздуха. В нише библиотеки Ахилья, стряхивая сон с глаз, склонилась над одной из книг, которые принес ей Ираван, стараясь сосредоточиться на любых мельчайших подробностях.

Книги были старыми, вероятно, одними из старейших в архивах архитекторов. Бумага была изготовлена из твердой коры, и каждое слово было выгравировано на ней каким-то древним инструментом для резьбы. Темные чернила все еще блестели, как будто строки только что вывели каллиграфическим почерком. Как они это делали? В чернила добавляли немного смолы, чтобы сохранить их консистенцию, но архитекторы больше не использовали такие методы, ведь теперь у них было столько легко доступных гелиотехнических инструментов.