Книга Восемнадцать минус, страница 45 – Павел Давыденко

Я почти не слушал.

Двор остался позади – сарай, крыльцо, калитка, все это как будто уехало назад вместе с дорогой. Джек все еще лаял в доме, и этот лай долго стоял у меня в ушах, даже когда машину тряхнуло на повороте.

— Значит, говоришь, мать в больнице? – спросил Пончик, обернувшись с переднего сиденья.

Я пожал плечами молча.

— А она у тебя в холодильнике лежит, – спокойно сказал он.

Я ничего не ответил.

Машина ехала медленно. За окном тянулись мокрые поля, редкие дома, серые полосы асфальта. Худой сидел рядом и время от времени косился на меня.

— Ты понимаешь, что это уже статья? – сказал он.

Я снова пожал плечами. В голове было пусто, как в колоколе, до сих пор гудели отголоски лая.

В отделении пахло старой краской и чем-то кислым. Меня посадили на стул у стены и оставили минут на двадцать. Потом позвали в кабинет.

За столом сидел другой – уже без формы, в свитере, с коротко подстриженной головой. Он долго листал бумаги, потом поднял глаза.

— Максим, да?

— Да.

— Ну что, рассказывай.

Я молчал.

Он вздохнул, откинулся на спинку стула.

— Смотри. У нас два трупа. Один в колодце, второй в холодильнике. Это уже не просто история.

Я посмотрел на стол.

— Мать умерла сама.

— От чего?

— Рак.

Он записал что-то в блокнот.

— А в холодильник зачем положил?

Я долго молчал.

— Испугался, что всех в детдом отправят.

Он снова что-то написал.

— А сосед?

— Не знаю. Он пришел, попросил что-то посмотреть в люке. Заливает, сказал. Я отказался. Он пьяный был. Вы же бутылку видели, разбитую? У нас на участке. Это его.

Следователь покивал. Опять пошли вопросы. Одни и те же, по кругу. Когда умерла мать, кто знал, почему не вызвали скорую. Почему тело в сарае. Почему холодильник…

Иногда заходил другой человек, что-то шептал ему на ухо. Иногда меня выводили в коридор и снова заводили обратно.

Потом повезли куда-то еще – в больницу. Там долго разговаривали с врачами, потом снова в машину.

— Экспертиза покажет, вменяемый ты или нет, – сказал Пончик. – Но пока у тебя минимум сокрытие трупа.

Потом опять было отделение. Бумаги, подписи, какие-то протоколы. Я подписывал, почти не читая. Следователь время от времени задавал вопросы, но я отвечал коротко, иногда вообще молчал.

К вечеру меня снова посадили в машину.

— Повезем в изолятор, – сказал худой.

— Надолго?

Он пожал плечами.

— Там видно будет.

* * *

Ночью меня привезли в изолятор. Долго водили по коридорам, открывали и закрывали двери, что-то записывали в толстые журналы. Забрали ремень, шнурки, телефон. В какой-то момент я поймал себя на мысли, что стою босиком на холодном полу и смотрю на собственные руки, как будто они принадлежат кому-то другому.

Камера оказалась маленькая. Две нары, стол, у стены раковина с облупившейся эмалью. Лампа под потолком горела тускло, желтым пятном, и от нее по стенам ползли длинные тени.

Я сел на край нижней койки. Матрас пружинил и тихо скрипнул. В голове было пусто. Только иногда всплывали какие-то обрывки – мокрая тропинка, лай Джека, крышка колодца, которая провернулась под ботинком.

Я провел ладонями по лицу и закрыл глаза. Хотелось просто лечь и не вставать больше никогда.

Не знаю, сколько прошло времени. Здесь оно как-то растворяется. Может, ночь, может, утро. Потом дверь лязгнула и меня окликнули.