Книга Восемнадцать минус, страница 40 – Павел Давыденко

Я достал телефон, покрутил его в руках. Экран загорелся, мокрые пальцы оставили на стекле мутные следы.

Набрать номер – дело двух секунд. И тогда все сразу закончится. А ведь разве оно и так не закончилось?

Но если приедут, начнут смотреть вокруг. Двор, сарай, участок… Я сжал телефон так, что пальцы побелели.

Дисплей не гас, и тут я заметил пуш-уведомление.

Сообщение от Риты:

«Улю стабилизировали. Но в коме. Подключили ИВЛ. Врачи говорят – 50/50. Опека здесь. Спрашивают про тебя. Где ты? Почему не приехал? Они едут к нам домой. Макс…»

Я убрал мобильник обратно в карман, еще раз посмотрел вниз и медленно отошел от колодца.

Тропинка под ногами снова зашуршала мокрой травой, а я все шел обратно к дому, и лай Джека звоном отдавался в голове, измученной бессонной ночью. И я шел по этой тропинке, а она все никак не заканчивалась.

* * *

Сарай встретил меня той же сыростью и тихим, застоявшимся холодом. Я закрыл за собой дверь и какое-то время просто стоял, прислушиваясь. Снаружи все было тихо. Только где-то далеко продолжал выть Джек, и его голос гулко отдавался в пустоте двора, будто он лаял не на кого-то, а на сам воздух.

Я сел на ящик рядом с холодильником. Металл от него тянул холодом даже сквозь куртку. Внутри лежала мама. Я знал это, и все равно иногда ловил себя на том, что думаю о ней так, будто она просто спит. Будто стоит только открыть дверцу, и она повернет голову, вздохнет недовольно и спросит, зачем мы ее сюда притащили.

Интересно, что она сказала бы сейчас. Наверное, опять начала бы причитать, что мы довели дело до такого, что все можно было решить иначе. Она любила повторять это – «все можно было решить иначе», будто жизнь всегда дает второй шанс. Или просто устало махнула бы рукой и сказала: «Макс, иди спать. Завтра разберемся». Она всегда говорила так, когда разговор заходил в тупик.

Я опустил голову на ладони. Ночь была длинная, почти без сна, и глаза сами собой закрывались. В сарае было тихо, даже слишком. Только иногда поскрипывали доски, будто дом где-то рядом вздыхал, ворочаясь во сне. От холодильника шел ровный гул, и этот звук почему-то успокаивал, как будто рядом работала какая-то машина, которая держит мир на месте и не дает ему окончательно развалиться.

И вдруг мне показалось, что все снова нормально.

Мы шли по парку. Было лето, жарко, и асфальт под ногами нагрелся так, что воздух над дорожками дрожал. Пахло травой и сладкой ватой от ларька у входа. Уля бежала впереди, размахивая руками, изредка оборачивалась и улыбалась – мордочка вся перепачкана мороженым. Она пыталась слизать каплю с подбородка, но только сильнее размазывала ее по щеке.

Рита шла рядом со мной и смеялась, показывая на нее пальцем.

— Макс, смотри, она сейчас все уронит.

Мама шла чуть позади, держа за руку отца. Он что-то рассказывал, жестикулировал свободной рукой, как всегда. Говорил быстро, сбиваясь, и сам смеялся над своими же словами. Мама слушала и улыбалась, иногда качая головой, будто знала наперед, чем закончится каждая его история.

Мы остановились возле лавки. Уля уселась на край и стала облизывать мороженое, которое уже начало таять и капать на пальцы. Солнечный свет ложился на ее волосы, и они казались почти белыми.

Я повернулся к маме, хотел что-то сказать… и вдруг заметил, что ее лицо стало каким-то странным.