Книга Акулий король, страница 99 – Саша Хеллмейстер

— Ты знаешь, как они построили эту оперу? – тихо спросил Донни, вдруг склонившись щекой к щеке Шарлиз.

Она затрепетала, покачав головой.

Он поднырнул рукой между ней и креслом, стиснул талию, уютно, ласково прижал Шарлиз к себе и продолжил рассказ, пока Джонни Роско преспокойно катил по улице:

— Был такой человек, весьма и весьма богатый, Сэмюэл Инсулл… он работал сначала на Томаса Эдисона. Приехав в Чикаго, он женился на красавице много младше себя. Они оба были поклонниками театра и искусства, и он так сильно ее любил, что пожелал построить для нее самый современный, самый богатый и роскошный оперный зал во всем мире.

Шарлиз легонько сжала плечи. Сердце колотилось под бархатом, как пташка. Она уловила сладостную параллель в этой истории с собой и с ним и, млея от удовольствия просто наслаждаться этим вечером и этим элегантным флиртом, слушала:

— Ходили слухи, что его жене отказали в выступлении в Метрополитен-опере, вот он и порадовал ее, чем умел, – приятная расторопность для возлюбленного, правда же? Так или иначе, теперь это самая большая опера во всех Штатах. Ты в театре прежде бывала?

— Нет.

— Ничего, ничего, – посмеялся он, нежно стиснув свою голубку. – Тебе очень понравится. Зрелище неописуемое.

Он даже приободрился, хотя ехать не хотел и оперу действительно не любил. Но, когда Роско остановился у входа и открыл дверь, Донни бодро вышел и помог выйти Шарлиз, подав ей руку. Так оба направились к входу, к тяжелым огромным дверям, за которыми чернильную мглу чикагского вечера уже разгонял золотистый свет огромных хрустальных люстр в холле.

Двое швейцаров в красных ливреях с почтением отворили эти двери, и Шарлиз, впившись пальцами в литое предплечье Донни, с волнением вошла в здание оперы, потонув в ослепительном блеске ламп в богатых люстрах, и мраморных полов, и массивных колонн, и золоченых украшений на стенах, и стоек красного дерева, возле которых стояли нарядные, облаченные в красивые строгие костюмы билетеры. Вокруг были люди, исключительно разодетые по случаю премьеры. Многие принесли с собой корзины с цветами. Букеты красных и белых роз, перевитые лентами и украшенные фальшивыми бриллиантами, предлагалось приобрести в элегантных цветочных лавках прямо там, на первом этаже.

Донни и Шарлиз вплыли в холл – и чье-то внимание в нем переключилось на них. Некоторые присутствующие знали, кто он такой, некоторые любовались или завистливо поглядывали на его спутницу, за которой тянулся недлинный бархатный шлейф. Шарлиз была мила, но не улыбчива: она держалась спокойно и ровно, под стать своему партнеру, и немного пряталась в тени его могучей фигуры, глядя по сторонам, но не на бесчисленные лица, окруженные сиянием украшений или улыбок, а вскользь, мимо них. Их шепотки ее тоже не трогали. Донни поразила такая стойкость характера, достойная уважения.

Ему учтиво протянули глянцевую книжечку: это была программка. Пройдя к дверям просторного, убранного в тот же величественный мрамор, дубовые панели и зеркала гардероба, Донни снял пальто и помог снять манто Шарлиз. Забрав номерки и два театральных бинокля на деревянных гладких ручках – как лорнеты на старинный манер, – Донни повел Шарлиз обратно в холл, где она смогла блеснуть уже не богатейшим манто, а дорогим платьем из последней коллекции. Дамы, сидевшие на разнообразных диетах и предпочитавшие по новой моде худощавые силуэты, конечно, мигом оценили ее фигуру как грузную, особенно сзади, но многие мужчины с ними не согласились бы, с особенным вниманием разглядывая спину с яркими и глубокими ямочками Венеры, обтянутую шелком так, словно девушка шла едва не голой. Она легко поднималась по высоким мраморным ступенькам, устремленным ввысь, и держалась за Донни. Пока что оба молчали. Он погрузился в мысли перед встречей с братьями Айела, она была слишком впечатлена театром и обстановкой. Исподтишка глядя на мужчин и женщин возле себя, Шарлиз полнилась глубокой гордостью: ее мужчина среди прочих выглядел очень солидно, очень внушительно, и она не раз замечала на нем любопытные взгляды женщин, которым сама Шарлиз этим вечером только мешала. Тем не менее, ослепленная огромной приязнью к дону, которого она так стремилась обласкать своим теплом и вниманием, Шарлиз, невольно льнувшая к нему, не понимала, что уколы ревности, приятно будоражившие ее сердце, были бесполезны: в большинстве своем некоторые женские взоры падали на дорогие часы и запонки Донни, на бриллианты и сапфиры на ее руках и в ее ушах, на ее оригинальное платье и его богатый костюм, на холеность и ухоженность мужчины, который мог бы тоже так облагодетельствовать любую из них, если бы только захотел.