Книга Акулий король, страница 102 – Саша Хеллмейстер

Началась опера. Богато расшитые сценами из разных постановок кулисы разошлись в стороны, поднялись, пришли в движение – и Шарлиз увидела сцену, украшенную античными декорациями: колоннами, капителями могучих храмов, мраморными статуями и фонтанами. Пели на итальянском, которого никто из собравшихся в ложе, кроме Донни, не знал, но он, со своим-то попорченным настроением, уязвленный тем, что Джо так бессовестно ткнул в его возраст через Шарлиз, пропускал множество слов. Хотя он и повторял себе свой же принцип – вести себя ровно, бизнес есть бизнес, – но сейчас это не срабатывало. Возможно, сказалась усталость прошлых дней, возможно, сегодняшняя ссора с Коди… однако в нем было много кипучей энергии, и он страстно хотел задеть Джо, чтобы тот ощутил себя так же неприятно. Донни, правда, был благоразумен и понимал, какое это мальчишество, а также придерживался личного правила: как бы его ни пытались вывести из себя, он не поддавался.

Повозившись в кресле, Шарлиз, беспокойно поглядывая со сцены в темноту, на профиль Донни возле себя, неловко прижалась к подлокотнику боком. Некоторое время они сидели порознь, разделенные не только креслами, но и нежеланием как-то взаимодействовать друг с другом. Для Шарлиз это было мучением. Закусив губу, она поерзала вновь… и вдруг вспомнила «Фауста» и колледж.

Склонив голову ближе к Мальяно, она шепнула так тихо, что он должен был приблизиться к ней, чтобы расслышать:

— О чем они поют?

Хор на сцене скорбно собрался вокруг гробницы, к которой в печали припал безутешный Орфей. Донни помолчал, колеблясь между тем, чтобы сохранить маску строгости – и поддаться Шарлиз. Хор тем временем уступил Орфею, и тот запел с неизбывной болью в голосе. Усмехнувшись, Донни склонился к Шарлиз. Она с готовностью слушать, словно из-за необходимости, вежливо прильнула к его щеке, замирая оттого, что он шепчет ей в ухо, касаясь его губами:

Шарлиз с грустью взглянула на фигуру певца, тщетно взывавшего к возлюбленной, заточенной в гробнице, в своем каменном вечном плену. Донни медленно скользнул рукой ей на спинку кресла, затем коснулся плеча. Шарлиз застыла.

«Эвридика! Эвридика»! – говорил он, донося до нее слова, пропетые на итальянском.

Последнее он закончил с холодной сухостью, однако взгляд его, устремившийся на сцену, был странно печален. Шарлиз не понимала, отчего это.

Действие за действием текли минуты. Больше Донни ничего не говорил. Он сидел несколько отстраненным, вновь выпрямившись, и с молчаливой холодностью слушал оперу, напряженно думая только о том моменте, когда на половину часа в ложе зажжется свет. Когда такой момент настал, а в зале отгремели аплодисменты, которые горячо поддержала Шарлиз, но не кокетки братьев Айела, загорелись массивные люстры, и Донни, с ласковостью обернувшись к своей спутнице, сжал ее руку.

— Не желаешь, пока есть время, сходить в уборную? – прямо спросил он. – А я пока спрошу, чтобы принесли что-нибудь выпить.