Книга Акулий король, страница 215 – Саша Хеллмейстер

К счастью, ни то ни другое Донни не интересовало, хотя Шарлиз понимала, что физически он действительно сильно ее вожделеет.

Некоторое время они отдыхали уединенно. Привели себя в порядок, побродили по дому. Шарлиз в легком домашнем платье быстро замерзла и надела сверху шаль; Донни пришлось разжечь камин внизу. Шарлиз все удивлялась: он был в одной тонкой голубой рубашке и совершенно не мерз, и, если коснуться его тела, можно ощутить даже сквозь ткань, какое оно невообразимо горячее. Она нет-нет да прятала замерзшие ладони в его руках, слушая, как порывы ветра с озера страшно воют снаружи, хлеща в окна.

Донни показал Шарлиз библиотеку, куда мало кто заходил: эта приятная небольшая комната, забитая книгами, сперва очаровала Шарлиз. У огромного круглого окна прекрасно расположились кушетка и кресло с пуфом, пригодные для удобного чтения. Еще одна низкая лежанка стояла у стены. Библиотека была вдвое меньше спальни Шарлиз, однако хранила непередаваемый уют.

— Ее обустраивала моя последняя жена, Кэтрин, – поделился Донни. – Рита очень любит здесь отдыхать, когда приезжает в гости. Я-то нечасто бываю: все нужные книги хранятся внизу или в кабинете, а здесь – так, склад.

— Мне нравится, как все задумано. Все так сказочно и мило, – с улыбкой сказала Шарлиз, утаив от Донни короткий укол в грудь: Кэтрин, последняя жена, заставила ее пылко взревновать.

Она понимала, что это глупо – ревновать к прошлому, но ничего не могла с собой поделать. Этот огонек разгорелся в ней по щелчку, и пусть она думала, что утаила его, но Донни все заметил по глазам – и остался доволен. Ему льстило, что она не хотела делить его ни с кем так же, как не делился ею он. Одна мысль о том, что Шарлиз могла уехать от него, теперь заставляла кровь вскипать в жилах. Донни впервые за долгие годы, с того дня, как в двадцать с лишним женился на Виадоре – своей второй супруге, – ощутил, что такое настоящая сицилийская верность. Чем дольше он находился возле Шарлиз, тем четче понимал, что он – страшный собственник. Он пытался урезонивать себя и сдерживать, но это чувство было сильнее, словно какое-то подсознательное, инстинктивное желание вытеснить из ее жизни всех, кто мог бы составить ему конкуренцию. Ведь он сознавал, что годы играют не на его стороне. Сейчас ему пятьдесят, и он все еще красив той матерой, эффектной зрелостью, которая делает его убийственно привлекательным для определенных ценительниц таких мужчин. Но через пять лет морщин на его лице будет больше, и он наберет еще вес, и его виски покроются густым серебром – а через десять лет ему станет шестьдесят, а Шарлиз – только тридцать три. Как она посмотрит на его лицо, на его тело? Захочет ли лечь с ним в одну постель? Он был не глуп и хорошо понимал, что в тридцатилетнем возрасте женщина только познает границы своей томной, прекрасной зрелости. Она молода, хочет жить и наслаждаться жизнью. Сможет ли он подарить ей ребенка? Он хотел бы от нее детей, но не сейчас: пока что она так молода, и ему не хочется бередить тот невинный, теплый свет в ней бременем материнства. Донни хорошо знал, что дети пусть и являются несомненным плодом любви, но саму любовь способны задушить на корню, если женщина окажется дьявольски уставшей, если семья ей будет в тягость, если она к ней будет не готова, а мужчина не проявит достаточно такта и мужества, чтобы помочь в воспитании детей, если не будет для нее прочной опорой. В себе он не сомневался, а за нее переживал. Она рано потеряла родителей, у нее была невеселая жизнь, и забирать ее из колледжа, чтобы тут же обрюхатить, он не желал. В конце концов, он сам мечтал провести сколько-то времени только наедине с ней, радуясь обществу любимой женщины и открывая перед ней все доступные прелести этого мира. Он хотел вложить в ее руки все, что бы она пожелала – в пределах разумного, конечно, – словно драгоценный жемчуг, нанизанный на четки, а уже потом, когда она захочет, подарить ей часть себя в любви и заботе, через дитя, их общий плод, их невыразимое признание близости друг другу.