Книга Фарфор Ее Величества, страница 162 – Максим Далин

Тварь пронзительно и беззвучно завопила внутри моей головы — и разлетелась в клочья бесплотной сажи.

Я сел в центр розы, чувствуя, как чудовищно устал. Как начинающий некромант после тяжёлого обряда. Мне хотелось упасть и заснуть. Но я понимал: если засну сейчас — Нагберт пришлёт за мной другую тварь, и делу конец.

— Так, — сказал я себе. — Вставай. Ради Карлы.

Минуточку, жалобно сказал внутренний голос.

— Вставай, я сказал! — рявкнул я. — Баранище!

Даже как будто силы появились. Я встал, держась за стену, и побрёл к покоям принца.

Как добрёл — не помню.

Чувствовал себя как тяжелобольной: обожрали меня знатно. Болтало, перед глазами плыли круги, я почти не видел, куда иду. Но кривая вывезла: я слышал, как весело лает Дружок, и шёл на звук. И рассчитал верно.

Я ввалился в приёмную принца — и Барн меня поймал, а то я точно растянулся бы на ковре.

Потом, сквозь дурноту и муть, чувствовал, как Барн и Индар дотащили меня до дивана, слышал, как Барн бормочет: «Ох, ваш-бродь, ну вот куда ж ты сорвался один… я как знал, душа была не на месте…», как Индар рявкнул: «Бездна, да не скули ты! Кровь, воск! У тебя ещё есть этот воск?» Щенок топотал и поскуливал где-то внизу, перепуганный Рэдерик спросил совсем по-детски: «Мессир Клай же не умрёт?» — и всё, я провалился в сон.

И проснулся в золотистом мареве летнего вечера, когда закат уже вот-вот — продрых весь день. И не снилось ничего, и ничто не мешало, и мутная дурнота прошла бесследно — будто вся эта история с ловушкой Нагберта мне приснилась.

А они на мне оставили только рубашку и кальсоны, и притащили подушки, и укрыли пледом, и перешли в гостиную — оттуда я слышал только приглушённые голоса. Дали раненому опомниться.

Я встал и оделся, чувствуя острую благодарность. Фарфоровому или нет — мне надо было прийти в себя, спасибо, друзья, что позволили. Сделали ведь всё возможное, чтобы меня оградить: я видел, что они сняли ковёр и нарисовали вокруг дивана даже не щит, а целый крепостной вал. То-то Нагберт не попытался добить меня во сне.

Они услышали, что я проснулся, и пришли.

Барн обрадовался ужасно:

— Как чувствуешь-то себя, ваш-бродь? Живой?

Я трепанул его по плечу:

— А что, когда я вломился, был здорово бледный? Всё в порядке, братец, не волнуйся.

Барн благодарно рассмеялся над этой глупой шуточкой, и Рэдерик рассмеялся — и он был заметно рад. Зато Индар стоял, скрестив на груди руки, опускал ресницы, изображая прищур, и, видимо, очень жалел, что не может вздёрнуть одну бровь.

— Собираешься ругаться? — спросил я его.

— Ругаться?! — Индар мотнул головой, у его фарфорового тела не хватало возможностей, чтобы изобразить всё негодование и весь сарказм в мой адрес. — Да тебя выпороть бы! Или мордой в угол, на горох! Как?! Как, тринадцатый круг, ты ухитрился так влипнуть, не постигаю! Оставил Барна с принцем — свистни любого солдатика Норфина, не шляйся один, очевидно же! Ты ведь понимаешь, что тебе просто дичайше повезло?!

— Понимаю, — сказал я.

Душа у меня пела. Мне повезло. Меня хранила её любовь. Я знал, что она почувствовала. Я знал, что от неё были этот блаженный покой, это тепло и этот внутренний свет. Не говоря уж о том, что она меня снова спасла.

— Ему ещё и смешно! — возмутился Индар. — Дураки — народ весёлый!