Книга Четыре месяца темноты, страница 171 – Павел Волчик

Больше всего Кирилла поразило то, что она не пришла даже познакомиться с ним и узнать лично человека, на которого пишет эту жалобу.

Так было и теперь, родители безоговорочно верили всему, что говорили им дома дети, некоторые из них словно ждали возможности уличить педагога, нарушающего какое-нибудь правило. Они не замечали, что чаще всего воюют с придуманным призраком учителя, призраком своего прошлого, вместо того чтобы однажды поговорить с реальным человеком.

Отношение к школе родителей не было единым.

Одни полностью оставляли детей на других людей, бросали в бурное течение «образовательного и воспитательного процесса». «Мы во всем доверяем нашим учителям!» – говорили они. На деле же это было полное безучастие к судьбе своего ребенка. И когда такой ученик все вокруг себя начинал уничтожать или замыкался в самый тесный кокон, на призыв учителей никто не являлся, а если и являлся – доверие оказывалось липовым. Чаще всего подобное случалось с учениками из разведенных семей. Таким примером была семья Максима Урбанского, родители которого не присутствовали на собраниях и посылали своего водителя.

Другой костяк составляли родители, постоянно доказывающие остальным свое превосходство или исключительность. Причем для кого-то это было превосходство в уме, для кого-то в деньгах, для кого-то в своей правде, для кого-то в особенном образовании и опыте, для кого-то в возрасте. Это были люди с тонкой ранимой кожей, но острыми волчьими клыками. Они как раз не доверяли учителям и делали это открыто. Такие родители подозрительно слушали каждое их слово, клали его на сверхточные весы своего житейского опыта и при любой возможности спорили и скандалили. К любому замечанию своих детей они относились со сверхъестественным вниманием. Они любили вот такие слова: «Что же я, ребенку своему родному не буду верить, а этим грымзам буду?!» Но «грымзы» чаще всего хотели объяснить, что, например, мальчику бить девочку ногой в живот – как минимум неприлично.

К тому же какой ребенок, несколько занятий игравший в смартфон и веселившийся с одноклассниками, не сдавший зачет, получив два и придя домой, не скажет, что все это несправедливый мир, ополчившийся на него в виде вечно недовольных учителей? Кто так не делал, когда в школе попадал впросак?

Озеров еще хорошо помнил, как и сам, будучи школьником, был готов на самую мерзкую ложь, чтобы только защитить себя. Конечно, тогда это и ложью не казалось – так, перестановка шахматных фигур, пока противник отвлекся. Но теперь он видел, как тяжело страдали от детского вранья взрослые.

К родителям, слепо защищавшим своих детей, относились Тугины и Кулаковы.

Кроме того, некоторые из учителей сами были родителями. Они делились на два типа: одни, зная школьную систему, дорожили репутацией своего ребенка и старались не конфликтовать, другие, словно утомившись от школьных правил, бунтовали, и ребенок их становился объектом насмешек и осуждения. Мать Водянкиной, девочки, которая все время притворялась больной, чтобы не ходить на уроки, тоже была здесь, но не вмешивалась, хотя обсуждали ее коллегу.

Каждый хотя бы раз в своей жизни был свидетелем того, что за время, потраченное на склоки и ссоры, можно было решить проблемное дело несколько раз и несколькими различными путями.