Книга Я обязательно вернусь. Книга 3.2, страница 44 – Нора Ольвич

Как спокоен и выдержан голос отца, я могу только догадываться, чего это ему стоило.

Не смела, поднять взор. Столько глаз смотрящих, как будто видящих нас впервые, и только аромат, так полюбившийся, что словно ворвался в помещение вместе с нами, в это хранилище книг не давал мне соскользнуть в панику. Он напоминал, через что мне пришлось пройти, и он не давал право на ошибку.

«Поцелуй смерти, он коснулся меня, я не уступлю…».

Франциск поднялся, все встали.

Я слышала его шаги, он приближался. Хотелось отступить, приподняв юбку сарафанчика, что облегал тоненькую фигурку, и убежать, закрывшись в своих покоях.

За эти мгновения вспомнилось все поступки вероломного дядюшки: покушение на дожа Венеции, преследования и погони. Высокие волны и не вмещающиеся в моих руках вёсла бота. Из-за него я стала убийцей. Из-за всех таких вот сильных мира сего я осознанно приняла яд, инсценировав собственную смерть.

Держалась. Только ниже опускала голову, пальчиками перебирая ткань одежды. Видела пышные складки платья Анжелик, она рядом, также вся в ожидании. Она всё прекрасно понимает и готова, обратить всё внимание на себя. А напротив моя семья застыла в напряжении. От меня сейчас зависит слишком многое. Жизни всех моих близких, в том числе не рождённой ещё малышки.

Он словно возник из ниоткуда. Позабытый аромат табака переплёлся с моим шлейфом, пудровым, нежным и томным. Дядя давил своим величием. И с наслаждением вдыхал мой тонкий флёр. Его рука, медленно, замирая, словно боясь спугнуть, коснулась моего подбородка, пришлось поднять голову.

Ни слова не сказано, но глаза — они не молчали! Были как магнит, друг для друга, притягивающий взгляды и не дававший ускользнуть от внимания визави. Неподдельный, неповторимый и невозможный, как удар, который нельзя утаить или замаскировать.

Бархатный голос, умевший обвораживать женщин. Он словно играл на струнах души.

— Княжна, разрешите увидеть ваше лицо. Понимаю, что в библиотеке находится посторонний мужчина, не член этой семьи, и не ваш будущий король. Обещаю, я не сдвинусь с места, и он не увидит того, что не позволительно видеть чужим людям, но для меня это важно, именно сейчас, после того, что я увидел и услышал в кабинете о последних мгновениях жизни любимой племянницы.

— Итак, дитя, я настаиваю. Вы ведь уже понимаете французский язык?

А это был уже приказ, нельзя было его ослушаться.

Не отводя взора, медленно киваю в нерешительном согласии.

— Да, сир.

Не спеша, не отводя взор от его пытливых глаз, подняв лицо, открываю его. А затем непроизвольно гордо вскидываю голову, как уже однажды в его кабинете, когда-то очень, очень давно, в мягком свете свеч.

И слеза срывается с ресниц.

— Мадонна!

Его горло, словно сжатая пружина, напряжение желваков. Рваный вздох.

— Вы прекрасны, мадемуазель. Как вы прекрасны совсем по ин-н-ному.

Он молчит, задумчиво. Изучает: глаза, губы. Мои. Его взгляд задерживается на них. Далее. Моя ладонь, он держит её, рассматривая, вероятно, сравнивая с той натруженной, какая была раньше.

Но я уверена, он всё понял!

Понял!

И не знает, что с этим делать. Ведь он король, ему нельзя лгать. И всё же вновь такая удача: это существо, нераспознанное и удивительное, оно вновь в его власти, как знаменитый Леонардо когда-то.