Книга Старуха, страница 187 – Анна и Валентина Верещагины

Я старалась вывести его на чистую воду, заставить признаться хоть в чём-то, но он оказался очень хитрым и уклончивым. Он лишь рассмеялся, но в этом смехе было заметно напряжение, которого раньше не наблюдалось.

— Самые красивые сады вырастают там, где о них меньше всего говорят, ваше величество. Союзники — великая вещь, — ответил он мягко, но твёрдо. — Они как хорошие корни — не видишь, но от них зависит, выстоит ли дерево в бурю.

Он увильнул. Как опытный фехтовальщик, который не отражает удар, а просто уходит в сторону, позволяя противнику потерять равновесие.

— Согласна, — сказала я, принимая игру. — Но как же быть дереву? Оно даже при большом желании не сможет остановить свой рост. Чем больше ветви и пышнее листва, тем уязвимее оно к ветрам.

Это была моя последняя попытка намекнуть на его участие в делах Маргарет, напрямую связанных со мной. На связь, которая пока не имела имени, но ощущалась.

Кристиан засмеялся — и на этот раз искренне. Заразительно. Так смеются, когда шутка действительно удалась.

Я улыбнулась в ответ, чувствуя, как напряжение между нами тает, превращаясь во что-то почти тёплое.

— Вы опасная женщина, ваше величество, — сказал он, вытирая выступившую слезу. — С вами нельзя расслабляться ни на минуту. А леди Маргарет... добьётся всего сама. Пугающая женщина, честное слово.

Он снова стал тем самым легкомысленным фатом, каким его знал весь двор. Но в его взгляде, который он бросил на меня, было что-то странное. Будто он взвешивал что-то во мне, чего я сама в себе не замечала.

— Позвольте проводить вас? — предложив мне плечо, с улыбкой добавил: — Эти тропинки после дождя коварны, а с вашим сокровищем, — он кивнул на мой округлившийся живот, — лучше не рисковать.

— Буду признательна, — кивнула я.

Мы медленно пошли по дорожке к небольшой боковой двери, ведущей на лестницу в моё крыло. Кристиан шутил — рассказывал нелепые, преувеличенные истории о проделках своей сестры Шарлотты, о том, как та в детстве подложила ему в сапог живую лягушку, а потом искренне удивлялась, почему брат в ужасе каждый раз видя шевелящуюся траву.

Я смеялась. По-настоящему. Впервые за весь этот бесконечный вечер, пока мы не остановились у самой двери.

— На этом, пожалуй, наше ночное приключение заканчивается, — он склонился в изящном, чуть преувеличенном поклоне. — Спокойной ночи, ваше величество.

— Спасибо за компанию, ваше высочество.

Взгляд его упал на мои руки, и, проследив за ним, я вычислила причину столь пристального взгляда. Он смотрел на ту самую последнюю голубую ленту, которую я не решилась кому-то повязать.

— О, кажется, я забылся, — он сделал шаг вперёд, и прежде чем я успела возразить, с лёгкостью развязал тонкую полоску шёлка. — Позвольте мне небольшую вольность.

Он ловко обмотал лентой свой собственный платок — который, как я теперь заметила, был завёрнут аккуратным свёртком и протянул мне.

— Это крошечный подарок, ваше величество.

В этот раз его улыбка не показалась мне той, которой он прикрывался от придворных сплетен. Она оставалась искренней.

Я взяла свёрток. Наши пальцы на мгновение соприкоснулись, но он отстранился с какой-то почтительной поспешностью.

— Спокойной ночи, — ответила я тихо. — И… спасибо.

Его последние слова прозвучали неожиданно серьёзно, без тени привычной насмешки: — Берегите себя.