Книга Наша седьмая весна или я стану твоей женой, страница 73 – Ольга ХЕ

— Да, — ответила Аяме.

— «Камерная, неформальная», — продолжил Кацуро. Сел — напротив. Руки — на коленях. Поза — военного совета: прямая спина, развёрнутые плечи, подбородок — чуть опущен, взгляд — из-под бровей. — Значит — немного гостей. Значит — легко контролировать, кто где. Легко — увести одного человека — в сторону. Незаметно. На минуту. Этого — достаточно.

— Минуты? — голос Аяме. Ровный. Она — знала ответ. Но — хотела услышать.

— Достаточно, — подтвердил Кацуро. Без — колебания. Без — смягчения. Правда — голая, сухая, военная. — Удар — один. Секунда. Отойти — десять шагов. Вымыть руки — минута. Вернуться — к гостям — с чашкой чая — с улыбкой. «Ах, госпожа Минамото? Кажется, она была здесь минуту назад... Может, прогуливается? Сад такой красивый в цветении...» И — когда найдут...

— Поздно, — закончила Аяме.

Тишина. Между ними — письмо. Белая бумага. Чёрные иероглифы. Фиолетовая глициния.

— Я могу отказать, — сказала она. Не потому, что хотела — не хотела; и не потому, что боялась — боялась, но это уже не имело значения; а потому, что должна была — произнести вслух. Все варианты. Все выходы. Все — двери, прежде чем выбрать одну. — Сослаться на нездоровье.

— Можешь, — согласился Кацуро. — И — он подождёт. Пришлёт другое приглашение. Через неделю. Через месяц. На другой приём. В другой сад. Или — не пришлёт ничего. Просто — дождётся. Пока ты выйдешь. На рынок, в храм, на праздник — куда-нибудь. Рано или поздно — ты выйдешь. И — он будет готов.

Рано или поздно. Пять жизней — подтверждали: да. Рано или поздно. Неизбежно. Потому что — нельзя прожить жизнь за закрытыми ставнями. Нельзя — вечно — бояться сакуры. Нельзя — вечно — прятаться.

— Но если я пойду — на его территорию, на его условиях — это опаснее, — сказала Аяме. Логика. Пять жизней — логики. — Он контролирует пространство. Знает — каждый угол, каждую тропинку, каждый тупик в своём саду. Знает — где стоит охрана, а где — мёртвые зоны.

— Да, — ответил Кацуро. — Но — и я их буду знать. К послезавтра — буду. Мой человек — уже внутри. С ночи. Под видом садовника — нанятого к церемонии. Он — сейчас — рисует карту. Каждая тропинка. Каждый поворот. Каждое — дерево.

Аяме — посмотрела на него. На его лицо — сосредоточенное, жёсткое, с тенями бессонницы и решимости. На — его руки, неподвижные на коленях, спокойные. Руки генерала — который уже начал операцию. Который — начал её, возможно, ещё вчера. Ещё — до приглашения. Потому что — ждал его. Знал — что оно придёт. И — подготовился.

Белое кимоно.

Аяме выбрала его — накануне ночью, пока Кацуро спал (тяжело, коротко, с рукой — поперёк её живота, с лицом — в её волосах; спал — как солдат перед битвой: проваливаясь, выныривая, снова проваливаясь). Лежала — в темноте — его дыхание — в её шею — и думала о ткани. О — цвете. О том, что надеть — на собственную смерть. Или — на собственное спасение. Или — на то и другое разом, потому что граница между ними — тонкая, как лезвие, как — лепесток сакуры на ветру.

Белое. Цвет — смерти. Цвет — траура. Цвет — невесты. Всё — одновременно. Всё — правда.

Утром — достала его из сундука. Шёлк — тяжёлый, плотный, с едва заметным узором (журавли — белые на белом — видимые только при определённом свете, под определённым углом; мать подарила — давно, в первой жизни, которую Аяме не помнила; кимоно — перешло к ней через отца, через наследство дома Тачибана; единственное, что осталось). Развернула — на руках. Ткань — тяжёлая. Холодная.