Книга Наша седьмая весна или я стану твоей женой, страница 54 – Ольга ХЕ

Нет, сказала она себе. Жёстко. Не в этот раз. У меня — стены. Охрана. Деньги. Связи. Я — не та. Не — жертва. Не — жена. Не — дочь. Я — сама по себе. И — никто.

Горо — предложил прогулку. Вечером, в саду на южной окраине, где, по его словам, сакура зацвела первой — ранняя, красивая, редкий сорт с почти белыми лепестками. Горо — знал, что госпожа любит цветы. Горо — был внимателен. Горо — был рядом год. Горо — она доверяла.

Она пошла.

Сад — действительно красивый. Вечерний свет — золотой, мягкий. Сакура — белая, почти призрачная в сумерках. Лепестки — падали: медленно, невесомо, как снег, как пепел, как — всегда. Аяме шла — по дорожке, между деревьев, и Горо — за левым плечом, как всегда, как год, как тень, — и воздух пах — весной, землёй, цветами.

И — она поняла. За секунду до того, как. По — запаху. Тот же — сад, те же — лепестки, тот же — свет. Всегда — одинаковый. Всегда — сакура. Всегда — нож.

Она обернулась.

Горо — стоял. В двух шагах. С ножом. Лицо — пустое, ровное, профессиональное. Ни сожаления, ни злости, ни — ничего. Лицо — человека, выполняющего работу. За которую — заплатили. Больше, чем Аяме. Видимо — намного больше.

Библиотека Минамото занимала всё восточное крыло — три комнаты, соединённые арочными проёмами, с потолками такими высокими, что утренний свет, падающий из верхних окон, успевал потерять резкость, прежде чем коснуться пола. Полки — от пола до потолка, тёмное дерево, лакированное до зеркального блеска. Свитки, кодексы, переплетённые тетради, карты, связки писем — сотни, тысячи, поколения. Четыреста лет дома Минамото, сжатые до бумаги и туши. Пыль — тонкая, благородная, невидимая в воздухе, но ощутимая на пальцах — лежала на всём равномерным, нетронутым слоем. Кацуро — не читатель. Стратег, солдат, политик — но не книжник. Эти комнаты ждали хозяина, который придёт и откроет их, и Аяме — пришла.

Она начала с очевидного: родословные, земельные реестры, судебные записи. Двадцать третий день брака, шестнадцать дней до примерной даты цветения сакуры, и каждый день — на счету. Она искала — связь. Между кланами. Между Минамото и Тачибана. Между ней и ножом, который приходил каждую весну. Искала — имена, даты, конфликты, долги, обиды. Любую нить, за которую можно потянуть. Любой — ответ.

Первые две комнаты — не дали ничего. Родословные — безупречные, скучные. Земельные реестры — подробные, аккуратные, без аномалий. Судебные записи — незначительные: споры о границах, о водных правах, о наследстве младших ветвей. Ничего — что объясняло бы пять смертей. Ничего — что указывало бы на причину.

Третья комната — дальняя, самая маленькая, — была другой. Здесь хранилось личное: не клановое, не официальное, а — семейное. Письма (связки, перевязанные выцветшими лентами). Дневники (потёртые, с загнутыми страницами). Рисунки — на отдельных свитках, в футлярах из бамбука и потемневшего лака, сложенные — в нижние ящики шкафа, закрытые на простую деревянную задвижку, не на замок. Не — секрет. Просто — забытое.

Аяме — открыла нижний ящик. Левый. Дальний. Тот, до которого — труднее всего дотянуться, который — дальше всего от двери, глубже всего в пыли. Машинально. Она обыскивала поместье — систематично, методично, без пропусков, как учили пять жизней: проверяй всё, начинай с того, что прячут дальше всего. Но — ничто не подготовило.