Книга Наша седьмая весна или я стану твоей женой, страница 16 – Ольга ХЕ

Он не смотрел на неё.

Аяме не позволила себе разочароваться. Было бы наивно ожидать, что случайный разговор у пруда — три минуты вежливости между незнакомцами — оставил в нём след. Для него она была — никем. Очередная дочь очередного дома. Лицо в толпе. Имя, забытое к вечеру.

Это предстояло изменить.

Госпожа Асано поднялась — изящная, властная, с тем особенным достоинством стареющей красавицы, которое заменяло ей молодость. Объявила правила: тема вечера — «весна, которую ждёшь». Каждый гость прочтёт одно стихотворение — своё или классическое. Оценивать не будут — вечер для удовольствия, не для состязания. Лёгкий поклон, лёгкая улыбка, мягкий жест рукой — начинайте.

Первой читала дама из Хосокава — что-то нежное, традиционное, о сливовых цветах и ожидании возлюбленного. Красиво. Пусто. Слова скользили по поверхности, как водомерки по пруду — не оставляя следа, не тревожа глубины. Вежливые аплодисменты. Следующий — один из молодых Фудзивара. Остроумное, игривое, с намёком на непристойность, вызвавшим смех дам и притворное неодобрение хозяйки. Ёширо прочёл что-то воинственное — о весне как битве, о цветах как знамёнах. Искренне, но грубовато. Кацуро рядом с ним чуть улыбнулся — снисходительно, тепло. Так улыбаются младшему брату, который старается впечатлить.

Очередь двигалась по кругу. Ближе. Ближе.

— Тачибана-сан? — голос хозяйки, обращённый к ней. Мягкий, приглашающий, с лёгким любопытством: новое лицо, неизвестная, что она может?

Аяме встала. Поклонилась — хозяйке, гостям. Выпрямилась.

Она не взяла кисть. Не склонилась над бумагой. Стихотворение — то, которое она выбрала — жило в ней уже три дня. Написанное не кистью — памятью. Не тушью — кровью пяти жизней, пролитой под пятью разными небесами. Она знала его наизусть, как знают молитву, как знают проклятие.

Аяме закрыла глаза на мгновение — и открыла. Посмотрела не на хозяйку, не на гостей — в пространство между свечами, туда, где тень смешивалась со светом.

И прочла:

Пять раз ложился снег на ветку, что не помнит лета. Весна придёт — я знаю это как знают камни дно реки. Но чьи шаги разбудят корни?

Я жду не солнца — жду ответа: зачем цветок раскрыт для ветра, который сломит стебелёк?

Тишина.

Не вежливая пауза перед аплодисментами — настоящая тишина. Та, что наступает, когда слова попадают туда, куда не должны были — глубже этикета, глубже приличий, в то мягкое, незащищённое место под рёбрами, которое люди прячут за шёлком и улыбками.

Совет Пяти домов собирался раз в луну — в зале Хризантем, в восточном крыле императорского дворца.

Аяме не присутствовала на заседаниях — женщин не допускали, разумеется, как не допускали дождь в комнату для чайной церемонии. Но она знала всё, что происходило за закрытыми дверями, потому что знала — пять раз подряд — чем заканчивалась каждая сессия. Какие решения принимались. Какие альянсы ковались в тишине, пока чиновники записывали протоколы. Какие ножи точились под столом, пока голоса сверху обсуждали налоги и границы провинций.

В этом круге — как и в каждом предыдущем — февральский Совет решал вопрос о торговых квотах южного тракта. Мелочь для четырёх домов. Катастрофа — для пятого.

Отец вернулся с заседания поздно. Аяме слышала его шаги — тяжёлые, медленные, шаркающие — ещё до того, как раздвинулись фусума. Он вошёл в главную комнату, опустился на подушку у жаровни и долго молчал, глядя на угли. Лицо — серое, осунувшееся, постаревшее на десять лет за один день.