Книга Наша седьмая весна или я стану твоей женой, страница 14 – Ольга ХЕ

Тачибана: она сама. Слабейший дом. Ни войск, ни денег, ни влияния. Единственный козырь — она. Её ум, её знания, её пять жизней опыта, запертые в теле девятнадцатилетней девушки, которую никто не принимал всерьёз. Это было — преимуществом. Недооценённый противник — самый опасный.

Кисть скользила по бумаге. Линии множились, пересекались, образуя рисунок — сложный, многослойный, понятный только ей. Аяме смотрела на него и видела не символы — видела людей. Живых, дышащих, предсказуемых. Пять раз она наблюдала, как они ходят по одним и тем же тропам, совершают одни и те же выборы, наступают на одни и те же камни. Люди не меняются — меняются обстоятельства, но природа остаётся. Тадамаса всегда будет нетерпелив. Хосокава всегда будут осторожны. Ёширо всегда будет горяч и предан.

А Кацуро...

Кацуро всегда будет рядом, когда она умирает.

Аяме отложила кисть. Посмотрела на свиток — долго, внимательно, запоминая каждую линию. Потом — свернула, убрала в рукав. Бумагу с черновыми пометками — сожгла над свечой. Пепел осыпался в чашку — серый, невесомый, мёртвый.

— Госпожа?

Хана стояла в дверях — с подносом, на котором парил утренний рис и мисо. Аяме не слышала, как она вошла — или слышала, но не обратила внимания. Хана двигалась тихо, как все хорошие служанки, но в её тишине не было подобострастия — только привычка. Привычка не мешать, не тревожить, быть рядом — незаметно и надёжно, как тень.

— Поставь сюда, — Аяме кивнула на столик.

Хана опустилась на колени, расставила чашки. Её руки двигались уверенно, ловко — но глаза, замечала Аяме, косились на чашку с пеплом. На свечу, горящую с утра. На выражение лица госпожи, которое не подходило девятнадцатилетней девушке после первого придворного праздника.

Аяме знала этот взгляд. В каждом круге — рано или поздно — Хана начинала смотреть так: с осторожным, нежным недоумением. Как на знакомый цветок, который вдруг зацвёл не в свой сезон.

— Госпожа, — начала Хана, не поднимая глаз от подноса, — вчера на празднике... вы говорили с генералом Минамото.

Не вопрос. Утверждение. Аяме взяла палочки, подцепила рис — не из голода, из необходимости занять руки.

— Он подошёл к тем же перилам, — ответила она спокойно. — Вежливость требовала ответить на обращение.

— Конечно, — Хана кивнула. Помолчала. Потом — тем особенным голосом, которым говорят вещи, требующие храбрости: — Госпожа, простите мою дерзость. Но когда вы смотрели на него... вы не были похожи на девушку, впервые увидевшую красивого мужчину.

Аяме замерла с палочками у губ. Хана продолжала, быстро, словно боясь передумать:

— Вы были похожи на человека, который... считает шаги до края обрыва. Будто вы знали — заранее знали, — что он скажет, что сделает, куда повернётся. Вы не удивились ему ни разу. А другие девушки — они все... замирают. Краснеют. Роняют вещи. Вы — нет.

Я роняла, подумала Аяме. Я уронила веер. Но ты не видела — ты стояла слишком далеко.

— Хана.

— Простите, госпожа. Я не должна была...

— Нет, — Аяме опустила палочки. Посмотрела на служанку — прямо, открыто, с той мерой честности, которую могла себе позволить. — Ты права. Я не такая, как другие девушки моего возраста.

Тишина. Хана подняла глаза — большие, тёмные, полные того преданного, безусловного внимания, которое Аяме не заслуживала и которым дорожила больше всего на свете.