Книга После измены дракона. Новая хозяйка Железного Армавира, страница 46 – Ангелина Сантос

Я почувствовала.

Метка под перчаткой ответила болью.

Не резкой, как ночью на корабле. И не той тянущей болью, что вела назад к Севериану. Эта была другой. Глубокой, тяжелой, как будто кожа на запястье вспоминала то, чего я сама никогда не знала.

Остромир стоял у печи, опираясь рукой на длинные клещи. Тавриан прошел вперед первым и сразу поднял ладонь, не позволяя мне приближаться.

— Стойте здесь.

Я остановилась.

Не потому, что привыкла подчиняться его приказам.

Потому, что сама не понимала, что может случиться, если сделать еще один шаг.

Вокруг собрались несколько кузнецов, двое стражников и Миреада. Все молчали. Даже люди, привыкшие к жару и металлу, смотрели на печь так, будто она была не инструментом, а зверем, который открыл глаз после долгого сна.

— Она не должна была отвечать, — сказал Тавриан.

Остромир хмыкнул.

— Скажи это ей.

— Никто не клал драконит в горн?

— Никто. После ночного безумия я сам запечатал все ящики.

Тавриан посмотрел на меня.

Я знала этот взгляд. В нем не было обвинения. Пока. Но был вопрос, который он уже задавал и не получил ответа полностью.

— Я не трогала печь, — сказала я.

— Я это видел.

— Тогда почему вы смотрите так, будто я должна объяснить ее поведение?

— Потому что она ответила после вашего письма Астарину.

Я сжала зубы.

— Вы думаете, мой бывший муж теперь управляет печами Армавира через бумагу?

— Я думаю, что ваша связь с ним нестабильна. А все нестабильное в крепости становится опасным.

— Связь с ним украдена, изломана и, возможно, перенесена на другую женщину. Это не одно и то же.

Остромир резко поднял голову.

— Перестаньте спорить над печью.

Тавриан повернулся к нему.

— Что?

— Над старой печью не выясняют, кто прав. Если она слушает, она запоминает не слова, а огонь под ними.

— Это суеверие, — сказала Миреада.

Остромир посмотрел на нее.

— Когда железо ведет себя как надо, это ремесло. Когда не как надо — все сразу называют суеверием.

Я медленно вдохнула.

Жар от печи шел волнами. Слабый, но живой. Под перчаткой метка пульсировала в одном ритме с ним.

— Что она хочет? — спросила я.

Остромир посмотрел на печь.

— Печь ничего не хочет так, как человек. Она чувствует долг.

— Какой долг?

— Украденный огонь. Неправильную кровь. Чужую руку на том, что должно было остаться целым.

Эти слова не были точным ответом. Но они слишком хорошо ложились на мою жизнь.

Украденный огонь.

Чужая рука.

То, что должно было остаться целым.

Я опустила взгляд на левую руку.

— Если моя метка была вырезана, почему я не умерла?

Остромир повернулся ко мне.

— Потому что взяли не всю. Или потому что кто-то не смог взять всю.

— Кто-то ошибся?

— Или в тебе оказалось то, чего они не учли.

Тавриан напрягся.

— Остромир.

— Она имеет право знать.

— Не здесь.

— Тогда где? В кабинете Дорна? В письме Астарину? Или под печатью Совета, когда ее уже увезут?

Тавриан замолчал.

Я посмотрела на него и поняла: у него есть причины молчать. Возможно, даже хорошие. Но после Севериана я больше не собиралась благодарить мужчин за тайны, которыми они якобы защищали меня.

— Говорите, Остромир.

Кузнец отложил клещи.

— В старом Армавире верили, что у печей есть память. Не человеческая. Кровная. Если королевская линия угасала, печи молчали. Если возвращался тот, в ком была старая кровь, они могли дать знак. Сначала слабый жар. Потом серый огонь. Потом Главная печь решала, признает ли человека.