Книга Истинная для двоих. Пленница желания, страница 32 – СИрения

Я отшатнулся от двери, как от касания раскаленного металла или укуса ядовитой змеи. Мои руки сжались в кулаки, но бить было не о что — только о собственную беспомощность. Потом все стихло. Я услышал легкие, почти бесшумные шаги по другую сторону двери. Он приближался к выходу. Инстинкт самосохранения, наконец, пересилил слепую ярость. Я отпрыгнул в глубокую тень арочной ниши напротив, слившись с шершавым камнем, затаив дыхание, превратившись в часть стены, в безмолвного каменного стража.

Дверь беззвучно открылась. Он вышел. Маэльвир. Его лицо было спокойным, умиротворенным, с легкой, едва заметной, но безошибочно читаемой удовлетворенной улыбкой, играющей на изысканных губах. Он не посмотрел в мою сторону, не удостоил тень в нише даже мимолетного взгляда. Он просто прошел по коридору, неся с собой, как шлейф, запах ее кожи и ее позора. Он даже не удосужился скрывать это. Он знал, что я могу быть рядом. Чувствовал, возможно. И ему было все равно. Абсолютно. Это было послание, более унизительное, чем любое прямое оскорбление.

Я стоял в тени, не двигаясь, не дыша, пока звук его шагов не растворился в гулкой тишине коридора. Только тогда я вышел из своего укрытия, чувствуя, как каждая мышца онемела от напряжения. Я подошел к двери, все еще чувствуя исходящее от нее тепло, остаточное дрожание магии и эмоций. Моя рука снова потянулась к дереву, но на сей раз жестом была не ярость, а нечто похожее на… прощание. Прощание с последней наивной иллюзией, что я могу просто взять и забрать ее, как добычу. Она была там. За этой дверью. Одна в его покоях. Разбитая. Оскверненная. И, что самое страшное, возможно, навсегда измененная.

В горле встал тугой, болезненный ком, и я сглотнул его, чувствуя, как он обжигает пищевод. Гнев ушел, выгорел дотла, оставив после себя странную, щемящую, глубокую боль, похожую на потерю. Я представил ее — сидящую на полу или лежащую на его постели, напуганную, плачущую в голос, ненавидящую себя и его за ту темную, животную слабость, которую он в ней пробудил и использовал. Он пометил ее куда более действенно, чем любой магической печатью. Он оставил свой след в самой ее плоти, в ее памяти.

Я развернулся и пошел прочь. Но не в свою комнату, где меня ждали лишь четыре стены и призраки моих мыслей. Я спустился вниз, в пустующие в ночи тренировочные залы. Мне нужно было рубить. Двигаться. Чувствовать мышцы, а не душу. Я схватил первый попавшийся тренировочный меч, тяжелый и неуклюжий, и обрушил его на деревянный манекен. Удар. Еще удар. Я представлял его лицо, его спокойную улыбку. Ее глаза, полные стыда. Ее тело, покорное в его руках. Но с каждым ударом, с каждым взмахом, физическая усталость начала вытеснять ярость, и на ее месте рождалась безжалостная ясность. Он думал, что сломал ее? Возможно, на сегодня. Он думал, что сломал меня? Заставил отступить, признать поражение? Ошибался. Грубо ошибался.

Я опустил меч, тяжело дыша, чувствуя, как пот ручьями стекает по моему лицу и спине, смешиваясь с кровью из вновь раскрывшейся раны на плече. Он показал мне свою силу — силу власти, магии, безжалостности. Теперь я покажу ему свою. Но не силу меча или мускулов. Не слепую силу ярости. Силу терпения. Силу воли, способной ждать, как ждет хищник в засаде. Силу выдержки, против которой его холодный расчет может оказаться бесполезным.