Книга Истинная для двоих. Пленница желания, страница 26 – СИрения

Она пыталась сопротивляться, вырваться, но моя воля была сильнее. Ее пальцы, дрожа, коснулись ее же плоти. И… остались там. Ее собственное прикосновение, ведомое моим руководством, оказалось для нее шоком. Она замерла, чувствуя, как ее же тело отвечает ей жаром. Восторг ударил мне в голову, как крепкое вино.

— Да, вот так, — поощрял я, наблюдая, как ее бедра начинают непроизвольно двигаться в такт. Моя плоть ныла от напряжения, но я подавил это желание. — Чувствуешь? Это и есть сила. Сила, которую я в тебе открыл.

Я стоял над ней, наблюдая, как она постепенно забывает о стыде, о страхе, о моем присутствии. Ее тело извивалось на столе, подчиняясь инстинкту, который я в ней разбудил. Я чувствовал себя творцом, демиургом, наблюдающим за рождением новой вселенной — вселенной ее плоти, которую я вызвал к жизни. Это было зрелище потрясающей красоты. И все это — мое творение.

— Кончай, — приказал я, и мое тело отозвалось на это зрелище напряжением, от предвкушения, от почти физического ощущения ее наслаждения. — Кончай сейчас же.

Ее крик был тихим, сдавленным, но от этого не менее мощным. Ее тело затрепетало в моих руках, сжимаясь в волнах оргазма, такого сильного, что слезы брызнули у нее из глаз. Она билась о стол, ее пальцы впились в дерево, а я держал ее, чувствуя, как бушует ее плоть, заставляя терять контроль окончательно. В этот миг я ощущал себя богом. Ее богом.

Когда судороги стихли, она обмякла, задыхаясь от собственного наслаждения. Глубокое удовлетворение разлилось по моим жилам. Я бережно поднял ее на руки и отнес к кровати, укрыв своим плащом. Она лежала с закрытыми глазами, не в силах смотреть на меня. Ее щеки пылали от стыда, но ее тело еще мелко дрожало. Я налил ей воды, поднес к губам. Она послушно сделала несколько глотков. Вид ее покорности был сладок, как мед.

— Завтра, — сказал я, отставляя бокал и проводя рукой по ее волосам, — ты будешь помнить этот урок. Ты будешь помнить, что любое прикосновение твоих рук — это мое прикосновение. Что любое удовольствие, которое ты даришь… ты даришь потому, что это я позволил тебе его узнать.

Я вышел, оставив ее одну. Урок был усвоен. Завтра, когда ее пальцы коснутся моей кожи, они будут дрожать от памяти о сегодняшнем вечере.

Грем

Я не пошел в казармы. Я не пошел никуда. Я просто стоял в тени за колонной, в том самом проклятом зале, и не мог пошевелиться. Казалось, если я сдвинусь с места, земля разверзнется, или стены рухнут, или я сам взорвусь от той лавы, что кипела у меня внутри. Каждый мускул был напряжен до предела, каждая жила на шее пульсировала в такт бешеному стуку сердца. Я чувствовал вкус крови на губах — я прикусил их, пытаясь сдержать рык, рвущийся наружу.

Перед глазами стоял ее облик, застрявший в сознании, как заноза. Полупрозрачный шелк, прилипший к влажной от усилий коже, обрисовывавший каждый изгиб, каждую линию. Изгиб спины, когда она кружилась в этом проклятом танце, гибкий и грациозный, как у лесной кошки. Тень между грудей, мелькавшая в такт движениям, дразнящая и манящая. Ее глаза, полные огня и ненависти, блестящие, как отполированный обсидиан. Она была великолепна в своем гневе. И вся эта картина была отравлена одним лишь фактом — все это было для него.

И его лицо. Его самодовольное, прекрасное, отвратительное лицо. С тем холодным интересом, с той хищной, едва заметной улыбкой, играющей на губах. Он смотрел на нее, как на новую, диковинную игрушку, которую только что приобрел. Как на удачную покупку, чью ценность еще предстоит оценить. А она… она смотрела на него. Прямо в глаза. Вызовом. И в этом взгляде было не только сопротивление. Было признание. Признание его силы, его власти. И это жгло меня изнутри, как раскаленный уголь.