Книга Инвентаризация чувств, страница 74 – Анастасия Рафаенко

— Доброе утро, мам.

— Доброе, — говорит мама бодро. Слишком бодро. Так говорят люди, которые заранее репетировали нормальный тон. — Ты как? Выспалась?

— Да.

— Ну и хорошо. Уже на работе?

— Сегодня последний день отпуска. Завтра.

— Работа — это главное, — говорит мама. — Правильно, что держишься. Сейчас всем тяжело, хорошее место терять нельзя.

Пауза. Я почти слышу, как она подходит к настоящей теме по коридору из пустых фраз.

— Слушай, я хотела спросить. Там по счету… ты говорила, что откладываешь. Таисия Павловна снова звонила. Участок еще не продали. Хозяева готовы подождать, если мы серьезно. Ну так как? Двигаемся?

Я смотрю в окно. Внизу женщина ведет ребенка в садик. Ребенок несет желтую лопатку, хотя снега почти не осталось. Иногда люди держатся за старые инструменты, потому что не знают, что сезон сменился.

— Мам, — говорю. — Я закрыла тот счет.

Тишина, не долгая — секунды три, но плотная, как воздух перед грозой.

— Что значит закрыла? — голос становится тише и острее.

— Закрыла накопительный. Перевела деньги на другой счет.

— На какой другой?

— На свой.

— В смысле на свой? Он и так был твой.

— На себя, — говорю. — Я назвала его «На себя».

Молчание снова, потом слова срываются быстро, без пауз — видно, она готовила их для любого моего сопротивления.

— Кира, ты понимаешь, что ты делаешь? Мы всю жизнь — всю жизнь — ради тебя. Отказывали себе, поднимали, вкладывали. И вот теперь, когда нам нужна помощь, ты берешь и что? Закрываешь счет? После всего, что мы для тебя сделали?

Я слушаю, не перебиваю. Даю ей договорить, потому что это тоже граница: не обрывать из страха, не оправдываться раньше обвинения, не бросаться закрывать чужую злость собой.

— Мам, — говорю, когда она замолкает. — Что именно вы для меня сделали?

Пауза.

— Что значит что? — мама почти задыхается от возмущения. — Вырастили! Кормили, одевали, учили. Ты думаешь, это все само?

— Не само. Я понимаю. Но если ты считаешь мое детство услугой, выставь счет, только не называй это любовью. И не забывай: заказчиком была не я.

Молчание. Такого молчания от мамы я не слышала никогда. Она всегда заполняет паузы. Всегда находит следующее слово, новую претензию, новый крючок. Сейчас — нет.

Потом мама говорит тише, почти дрожащим голосом:

— Ты стала жестокой.

Я закрываю глаза. Внутри поднимается старая волна: «Нет, мам, я не хотела. Прости. Я помогу. Не злись». Она такая привычная, что почти родная. Через пять минут после любого конфликта мне всегда хотелось восстановить прежний порядок, даже если прежний порядок означал, что мне снова плохо. Я открываю глаза.

— Нет, — говорю. — Я стала честной, в первую очередь к себе, а это другое.

— Кира, ты не можешь просто…

— Мам, я перезвоню, когда смогу.

— Ты не смеешь…

— Я перезвоню.

И нажимаю «завершить», телефон остается в руке. Руки трясутся, не сильно, но заметно, сердце стучит гдн-то в горле. Я кладу телефон на подоконник и прижимаю ладони к холодному стеклу. Стекло конкретное, твердое, холодное. Не обида. Не вина. Не долг. Просто стекло.

Через минуту хочется перезвонить. Не потому что передумала. Потому что тело не знает, как жить без срочного исправления чужой обиды. Хочется сказать: «Я не это имела в виду». Хочется добавить: «Я все равно помогу». Хочется перевести хоть какую-то сумму, чтобы доказать, что я не чудовище.