Книга Инвентаризация чувств, страница 4 – Анастасия Рафаенко

Кто это потянет?

Я знаю правильный ответ. Я. Всегда я.

Но сегодня я вспоминаю крышу. Вино, которое не выпила. Телефон, который молчал. Блины с закрученными краями. И свое отражение.

— Справитесь, — отвечаю коротко я.

Слово выходит тихо. Не героически. Почти хрипло. Но выходит!

Коротков моргает.

— Что?

Я сглатываю. Во рту сухо.

— Справитесь. Я оставлю инструкции по всем текущим отчетам. Лариса Петровна знает налоговую часть. Нина ведет первичку. Регламенты прописаны. Все критичное я передам до пятницы.

Он откидывается на спинку кресла.

— Давайте так. Возьмите неделю. Максимум десять дней. Отдохнете, вернетесь, и спокойно закроем квартал. Вы же понимаете, без вас…

Он не договаривает привыечное «Без вас никак.».

Я слышала это от многих. От начальства. От мамы. От папы. От коллег. От всех, кто произносил «без тебя» так, будто это комплимент, а на деле — веревка.

— Я не отдыхала четыре года, — говорю я. — У меня накопилось больше шестидесяти дней. Я прошу всего три недели.

— Кира Александровна…

— Илья Борисович, — перебиваю и тут же пугаюсь, что перебила, — Если я не уйду сейчас, есть риск, что потом я уйду совсем... Ну или начну ошибаться. А ошибка главного бухгалтера обойдется заводу дороже моего отпуска.

Коротков смотрит на меня внимательнее. Кажется, впервые за долгое время видит не подчиненного, а человека, который сидит внутри должности и уже плохо помещается.

— Вы увольняться собрались?

— Нет, — говорю быстро. Слишком быстро. — Пока нет. Я просто устала…

Эта фраза оказывается страшнее всех подготовленных. В ней нет закона, регламента, производственной необходимости. Только я. Коротков молчит, где-то под нами глухо ревет станок. От вибрации чуть дрожит стекло в окне.

— Вы у нас лучший сотрудник, — прерывает тишину вознишую между нами, наконец.

Раньше я бы расцвела от этой фразы. Сегодня слышу в ней другое: «Вы удобная».

— Лучший сотрудник тоже человек, — говорю я.

Голос дрожит на слове «человек». Коротков вздыхает, берет ручку, подписывает заявление.

— Три недели, — говорит он, будто выдает не отпуск, а часть печени. — Но к пятнице оставите все так, чтобы любой бухгалтер ночью проснулся и понял, что делать.

— Оставлю, — киваю.

Он откладывает заявление.

— И если за эти три недели решите увольняться — предупредите заранее. Я привык, что вы здесь. Без вас будет тяжело.

Слово «тяжело» звучит почти честно.

— Справитесь, — повторяю я.

На этот раз тише. Не ему даже. Себе.

Выхожу из кабинета. Закрываю дверь аккуратно, без щелчка. Делаю три шага по коридору и понимаю, что ноги ватные. В туалете закрываюсь в дальней кабинке. Сажусь на крышку унитаза, прижимаю подписанное заявление к груди и дышу. Руки трясутся. Не сильно, но заметно. Сердце бьется так, будто я не отпуск попросила, а украла что-то ценное. Может, так и есть. Я украла у завода три недели себя. И, кажется, впервые не собираюсь возвращать.

Наступило время обеда в заводской столовой.

Столовая — мой личный учебник по человеческим отношениям. Я здесь как аудитор чужой жизни: сижу у окна, ковыряю гречку и наблюдаю, как люди существуют друг для друга без служебных записок.

Время 13:10. Очередь к раздаче длинная и живая. Рабочие в спецовках, инженеры в клетчатых рубашках, девочки из отдела кадров в платьях, мужчины из снабжения с касками под мышкой. Пахнет борщом, котлетами, капустой, свежим хлебом, дешевым кофе и влажной шерстью от верхней одежды.