Книга Мой развод. История болезни, страница 39 – Лера Корсика

Я замерла посреди коридора, сжимая кулаки. Дыхание стало рваным, в ушах зашумело.

Представила какая я сейчас красная, уставшая и растрепанная, и он увидит меня такой, усмехнется, покачает головой и скажет: «Впрочем, чего и следовало ожидать».

Я глубоко задышала, чтобы успокоиться. Нельзя показывать ему мое состояние. Много чести!

Но тут я услышала голоса.

Не крики. Не ссора. Тихие разговоры.

Мама говорила приглушённо, но твёрдо — так она разговаривала с нами в детстве, когда мы провинились, а она уже устала наказывать и просто хотела, чтобы мы поняли.

— …ты понимаешь, что ты сделал? — говорила мама. — Ты не просто бед натворил. Ты предал. С родной сестрой, Дима. Это где такое вообще виданно?

— Я знаю, — голос мужа был глухим, сдавленным. — Я знаю, Людмила Петровна. Я сам себя за все это ненавижу. Хочу вернуть все, как раньше.

— Недостаточно, — отрезала мама. — Толку-то теперь себя ненавидеть? Надо было головой думать, а не тем, чем ты думал.

Я прислонилась к стене. Слушала. Сердце колотилось где-то в горле, но я не двигалась.

— Бес попутал, — сказал Дима, и в голосе его была такая тоска, что благодарный зритель бы почти поверил. Почти. Вот только мне эти трагедии здесь ломать не надо! Надоело быть наивной, доверчивой дурой, — Я не знаю, как так вышло. Она сама пришла, сама... а я... слабак. Дурак. Я люблю Полину. Я её люблю до сих пор.

— Любил бы — не трахал бы её сестру, — мама не смягчалась. — Прости за прямоту, но других слов нет. Ты погубил семью, Дима. И теперь хочешь, чтобы я тебя пожалела?

Нет. Я больше не могла слушать.

Я выпрямилась, прошла коридор, распахнула дверь на кухню. Мама сидела за столом, Дима — напротив, положив руки на столешницу. Увидел меня — побледнел. Я смотрела на него, на маму, на это уютное вечернее чаепитие, которое сейчас казалось кощунственным.

Он стоял у стола, такой же красивый, как всегда. С иголочки, в дорогом свитере, с укладкой, с идеальной щетиной — будто с обложки. И только глаза выдали его. Красные, невыспавшиеся, бешеные.

Я перевела взгляд на маму.

— Мама, — сказала я, стараясь не сорваться на крик. — Ты что, его привечаешь? Как вообще это понимать?

— Полина, — мама поднялась, — он пришёл к дочери, я не могла же... отец же…

— Могла! — я повысила голос. — Могла не открывать! Могла прогнать! Могла позвонить мне!

— Не кричи, — мама посмотрела на комнату Вари. — Ребёнок спит.

— Что он здесь делает? — я ткнула пальцем в Диму. — Он чужой человек в этом доме! Он разрушил нашу семью, обманывал меня два года, а теперь ты поишь его чаем и слушаешь его «бес попутал»? Что за бред? Путал тебя бес годами? Чертово Лукоморье тебе здесь что ли? Проваливай! Расселся!

— Полина, — Дима встал, — я пришёл не скандалить. Я пришёл поговорить. Нам нужно нормально...

— Дима, — сказала я, и голос мой прозвучал ровно, чуждо. — Что ты здесь делаешь?

— К дочери пришёл, — он скрестил руки на груди. — Соскучился. Ты не даёшь мне её видеть, не отвечаешь на звонки, заблокировала номера. Ты что, решила, что можешь просто вычеркнуть меня из её жизни?

— Я никого не вычёркиваю. Ты сам вычеркнул себя, трахая мою сестру.

Мама вздрогнула. Дима побледнел.

— При матери не надо, — процедил он.

— А ты пришёл в мой дом без приглашения — это надо? — я повысила голос. — Тебя не звали. Ты пришёл сам. И теперь будешь слушать то, что я о тебе думаю. — я шагнула к нему. — Ты слышишь? Ни-че-го нам от тебя не нужно. Я не хочу с тобой разговаривать. Я не хочу тебя видеть. Я не хочу, чтобы ты был рядом со мной, с моей дочерью, с моим домом. Ты здесь чужой. Ты ничто. Ты пустое место, которое я вычеркнула из своей жизни.