Книга Тринадцатый. Мой любимый номер, страница 16 – Верона Виера

— А кто спрашивал?

Если честно, жду только одно имя, а медсестра перечисляет между делом:

— Мама твоя, тренер звонил, директор школы, – она вставляет иглу мне в катетер на сгибе локтя, настраивает капéль в трубке на неспешную весеннюю. – И одна очень милая, симпатичная, умная девушка.

Она опускает на меня загадочный взгляд и улыбается щемящей моё сердце знакомой улыбкой… Женя. Точно. А я, когда привезли, думал на кого эта медсестра похожа.

— А вы её мама? Здрасьте! – хочу привстать, но игла больно кольнула, аж зашипел, и повело в сторону.

— Лежи, красавчик. Подвиги свои оставь для Женьки, – она указывает на выпирающую черную горошину в стене на кроватью. – Если станет плохо, там кнопка. Дотянешься?

Зажмуриваюсь, и еле заметно киваю, типа соглашаюсь.

— Вот и хорошо. И если не уснёшь и капать закончит, то нажмешь – придут и переставят.

— А… – смотрю на неё, торможу, стесняюсь спросить про Женю, придёт или нет. – А как к вам обращаться?

— Анна Сергеевна.

Почему-то так стало хорошо.

— Очень приятно… – простонав, смотрю на её улыбку сквозь прикрытые веки.

— Вот и водичка подействовала…. Спи, герой.

* * *

Я проснулся к обеду, даже не заметил, как сняли капельницу. На тумбе уже стоял рассольник из воды, огурцов и пары кубиков картошки; какая-то мазня на тарелке и котлета, куски ржаного и белого хлеба прикрывают стакан с компотом, будто на поминках. Не хватает моего портрета с черным уголком.

Поел только белый хлеб, пожевал корочку и запил тем самым компотом. Аппетит так и не воскрес, а вот я себя чувствую намного лучше. Фокус, правда, плывёт, приходится настраивать.

* * *

Нетронутую еду уносят, а я достаю из тумбы телефон: от мамы пропущенные не только звонки. В сообщениях она спрашивает, что привезти.

Отвечаю: трикошки, бельё, зарядку для телефона, рыльно-мыльное и воду. Побольше воды! Пить хочется постоянно.

Приёмные часы в шестнадцать, но в дверь кто-то стучит.

— Укольчики, в попку! – озвучивая противным голосом своё появление в дверях, входит медсестра.

В попку?! Разве так говорят?

Черт! Фокусирую взгляд. Плывёт все немного, щурюсь.

Походу молодая. Из-за намордника не видно – симпатичная или нет, натянула по самые глаза. Совсем не хочется светить перед ней своим задом.

Ладно, я же не в пятизвездочном отеле.

Она идёт до меня, а я медленно поворачиваюсь к ней спиной и на бок, чтоб не унесло, задираю покрывало, приспускаю трико и боксёры на ягодице.

— А попка у тебя зачетная!

Твою ж мать!

Женька? Фак!

Резко поворачиваюсь, опускаясь на зад, чтоб его спрятать.

И уносят меня три белых, мать его, коня.

Жмурюсь, пытаюсь сосредоточиться на уплывающем в сторону образе недоюмористки.

— Блин! Макс… Прости, прости, прости. Я хотела пошутить, просто поднять тебе настроение.

Она верещит, суетится, гремит металлической фигнёй в руках, не знает, куда её пристроить. Опускает на тумбу.

Может мёртвым притвориться, проучить засранку?

— Тебя не в честь деда назвали, а в честь Ваганыча, да?

— Ну, правда, прости! Я думала, ты меня сразу узнаешь.

Она стягивает маску с лица, а я фокусируюсь на её офигенской улыбке.

— С тебя макароны по-флотски!

Не могу не улыбнуться в ответ.

— Принято! Только сегодня, прости, я без ничего. Сразу после уроков к тебе рванула.

— Так приёмные же после четырёх. А… точно, у тебя же мама тут работает.