Книга Измена. Перекроить жизнь, страница 97 – Ева Шах

— Показываешь, — говорит Тая. — Просто не всегда замечаешь.

Он улыбается, гладит её по голове.

— Ты выросла, — говорит он. — Слишком быстро.

— Это вы стареете слишком медленно, — отвечает она. — Это обманчивое впечатление.

Мы смеёмся. Стоим за кулисами, в полумраке, среди стоек с одеждой, забытых чашек с кофе, разбросанных эскизов. Обычный вечер после показа. Обычная семья. Обычное счастье.

Которого у меня не было десять лет.

Которое я наконец-то нашла.

Которое я больше никогда не отдам.

Поздно вечером, когда дети уснули, мы сидим на кухне. Пьём чай — я ромашковый, он чёрный с бергамотом. За окном — Москва, огромная, шумная, прекрасная. Снег падает крупными хлопьями, укрывая город белым одеялом.

— Снежана, — говорит он.

— Мм?

— Я хочу тебя кое о чём спросить.

— Спрашивай, — говорю я.

Он встаёт, подходит ко мне, встаёт на одно колено — то самое, больное, которое хромает уже много лет.

— Я уже спрашивал два года назад, — говорит он. — Тогда ты сказала «да» на обещание. Теперь я спрашиваю официально. Снежана Громова, выйдешь за меня замуж?

Я смотрю на него. На его серые глаза, на его шрам, на его губы, которые говорят такие правильные, такие долгожданные слова.

Слёзы текут по щекам. Я не вытираю их. Пусть текут. Пусть видят, как я счастлива.

— Да, — говорю я. — Да, да, да.

Он встаёт, обнимает меня. Я чувствую его сердце — оно колотится так же сильно, как моё.

— Ты уверена? — спрашивает он.

— Уверена, — отвечаю я. — Впервые за двенадцать лет — уверена.

— Тогда не передумай, — говорит он.

— Не передумаю, — говорю я. — Я умею только идти вперёд. Назад дороги нет.

— И не надо, — говорит он. — Там, назад, ничего хорошего.

— Там ты, — говорю я. — Но ты уже здесь. Со мной.

— Здесь, — соглашается он. — И никуда не уйду.

Мы целуемся. Долго, медленно, как будто у нас вся жизнь. И, наверное, она у нас действительно есть.

Свадьбу мы играем через месяц.

Небольшую — только свои. Лена, Артём, Костя, Элеонора Павловна (она приехала с букетом и бутылкой дорогого вина, сказала: «Я не верю в любовь, но в вас — верю»). Мои родители — мама плачет, папа жмёт руку Гордееву и говорит: «Береги её. Она хрупкая, хотя и не кажется». Тая и Макар — свидетельствуют, держат кольца, улыбаются.

Андрей не пришёл. Но прислал открытку — «Будьте счастливы. Вы это заслужили». Я не знаю, искренне или нет. Но мне всё равно. Я отпустила. И он отпустил. Мы свободны.

Мы стоим в маленьком загсе на Патриарших — том самом, где когда-то я венчалась с Андреем, в белом платье, с глазами, полными слёз. Теперь я в другом платье — белом, но не невинном, а мудром. С длинными рукавами, с закрытой спиной, с вышивкой, которую я придумала сама. На вышивке — волчица. И стая. И свобода.

— Объявляю вас мужем и женой, — говорит регистратор. — Можете поцеловаться.

Мы целуемся. Зал аплодирует. Дети кричат «горько». Лена плачет — первый раз на моей памяти. Костя кашляет и отворачивается, но я вижу, как блестят его глаза.

— Я люблю тебя, — говорит Гордеев.

— Я люблю тебя, — говорю я.

— А теперь — гулять, — говорит Макар. — Я хочу торт.

— Будет торт, — смеётся Гордеев. — С драконами.

— С волками, — поправляет Тая. — Волки круче.

— Спорим? — говорит Макар.

— Не спорьте, — говорю я. — Будут и волки, и драконы. Всех нарисуем. На торте.